Лес (ЛП)

— Но я…
— И помни, — говорит он, глядя на меня сверху вниз, — я твой гость, и ты бы не хотела, чтобы я чувствовал себя неловко. Правильно?
— Я, эм, да.
Я не могу перестать смотреть ему в глаза. Сейчас они ярче, чем тогда, когда я впервые заметила их, когда он был в тени полога леса. Зелёные, как трава в пасхальной корзинке. Как неоново-зелёный мелок, который каждый ребёнок сводит к нулю, потому что он заставляет ласты Ариэль или гоночную машину Дейтона выскакивать со страницы.
— Я полагаю.
— Хорошо. Я рад видеть, что не всё изменилось за последние два столетия.
Он отстраняется от меня, и я прихожу в себя. Это то, через что проходит Мередит каждый раз, когда она рядом с парнем, который ей нравится? Не то чтобы мне нравился Генри, но он первый парень, который когда-либо ночевал в моей комнате. Ладно, он первый парень, который когда-либо вообще был в моей комнате.
Я ненавижу это. Это заставляет язык прилипать к небу, а разум становится совершенно пустым. Это отнимает каждую унцию контроля, а мне никогда не нравилось быть неуправляемой. Это может убить при моей работе, так что, что бы это ни было, что заставляет меня замечать цвет глаз Генри и его акцент, заставляет мой желудок слегка переворачиваться, когда он говорит, и заставляет меня забыть, что я даже не знаю, могу ли я доверять ему, это должно прекратиться.
Сейчас.
Генри скользит в спальный мешок, и я выключаю лампу на прикроватном столике, чтобы больше не смотреть на него. Жаль, что сейчас почти полная луна, и серебристый свет проникает сквозь мои тонкие занавески, скользит по его коже и делает его скулы ещё более острыми, углубляя тени под ними.
Я отворачиваюсь и вместо этого смотрю на дверь.
— Спокойной ночи, Винтер, — говорит он, его голос мягкий и тёплый, как свет свечи. — И спасибо тебе.
Один уголок моего рта приподнимается в улыбке.
— Не за что.
Я закрываю глаза, но не сплю. Вместо этого я думаю обо всех направлениях, которыми этот план может пойти не так. Из всех способов, которыми я могла бы попасться — и это даже не было бы худшей из моих проблем. Вся эта штука с пространственно-временным континуумом чрезвычайно деликатна. Одно неверное движение, и я могу разрушить вселенную, какой мы её знаем, и всё потому, что какой-то парень хочет вернуть своих родителей, и я думаю, что если я смогу помочь ему в этом, то, возможно, я тоже смогу вернуть своего отца.
И да поможет мне Бог — я ужасный человек, — но это того стоит.
ГЛАВА XVII
В моём сне папа стоит на тропинке в лесу, рядом с кучей почерневших листьев. Тьма сочится из пор листьев. Он наблюдает, как это происходит, повернувшись ко мне спиной, всё его тело застыло, как у трупа.
— Папа?
Я хочу подбежать к нему, но каждый шаг вперёд удерживает нас на одном и том же расстоянии. Я вижу его, но не могу прикоснуться к нему.
Он медленно поворачивается ко мне, его взгляд отрывается от листьев.
— Что ты наделала? — его голос глухой, металлический. Он звучит не так, как должен был быть, и это пугает меня больше всего на свете.
— Я не знаю, — говорю я.
Тени движутся за ним, хотя солнце уже высоко и лес должен быть безопасным.
— Что происходит?
— Ты не должна была пропускать его.
Мне нечего на это сказать. Я знаю, что он прав.
— Два члена совета исчезли, и он думает, что это как-то связано с тем, что случилось с тобой, — говорю я. — Думаю, он может нам помочь.
— Ему здесь не место.
Слёзы наворачиваются на глаза, но вовсе не печаль овладевает моим телом, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а сердце колотиться.
— Очень жаль, что ты больше не принимаешь решения, папа. Может быть, если бы ты не бросил нас, ничего этого не случилось бы. Ты когда-нибудь думал об этом?
Он не отвечает.
Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, но расстояние между нами остается прежним.
— Зачем ты это сделал? Почему ты сошёл с тропинки?
Он моргает, а затем начинает исчезать. Не как дядя Джо, не в песчинках, из которых когда-то состояло его тело, а как призрак, становясь всё более прозрачным, пока не остаются только едва заметные очертания его плеч, ног, округлости его черепа.
 
— ОТВЕТЬ МНЕ! — кричу я.
— Проснись, — его голос разносится по ветру.
Что-то пищит позади меня.
— Я не могу…
Я падаю на колени. Замыкаюсь в себе.
— Я не могу справиться одна.
Бип-бип-бип. Бип-бип-бип.
— Винтер.
Он кладёт руку на мою щёку. Его обручальное кольцо поблескивает на солнце. Но когда я поднимаю на него взгляд, вокруг полная темнота, и из его глаз выползают черви.
«Проснись».
* * *
Генри трясет меня.
— Ты должна проснуться.
Мне требуется мгновение, чтобы точно вспомнить, кто он, почему он здесь и почему я всё ещё слышу писк из своего сна. Ещё один момент, чтобы осознать, что это мой будильник, и что он, вероятно, уже давно пищит. Если мама зайдёт проведать меня и увидит здесь Генри, мне конец. Засуньте меня в гроб и сделайте надгробную плиту с надписью: «У неё в комнате был мальчик, поэтому мать убила её. Пусть это станет уроком для всех».
— Эта твоя проклятая машина не останавливается…
Я отталкиваю его и хлопаю ладонью по кнопке отключения, затем щёлкаю выключателем рядом с ней. Часы показывают 6:52. Он звенит уже последние семь минут. К счастью, я слышу, как трубы лязгают в стенах — мама принимает душ. Вряд ли она слышит.
Я откидываю голову на подушку со стоном. Я засиделась допоздна, думая о работе, которая не должна требовать особых размышлений (патрулировать лес, поймать путешественника, отправить его обратно), и теперь мой мозг кажется липким, как будто он отслаивается от моего черепа и двигается обратно на место.
Генри берёт часы и переворачивает их.
— Что это за адское приспособление?
— Это будильник, — говорю я, мой голос глубокий и скрипучий ото сна. — Он тебя будит.
Он ставит его обратно.
— Очевидно, нет.
Я показываю ему язык, и он поднимает брови.
Я жду, пока мама выйдет из душа, затем проскальзываю в ванную с крошечной косметичкой, которую она купила для меня в средней школе, её содержимое практически нетронуто. Я работаю быстро, покрывая лицо пудрой, чтобы казаться бледнее, чем я есть на самом деле, и прислушиваясь к движениям мамы.
Когда я возвращаюсь в свою комнату, телевизор включен. Генри смотрит «Спасённые звонком»6.
— Мне кажется, я начинаю понимать ваш жаргон, — говорит он мне.
— Хорошо.
Хотя на самом деле это не так. Если бы я правильно выполняла свою работу, ему не нужно было бы понимать мой «жаргон». Он вернулся бы в восемнадцатый век и жил бы своей жизнью, как ему и полагалось.
Вообще-то, он был бы мёртв.
От этой мысли у меня сводит живот. Что я говорю? Он мёртв. Я могла бы отвезти его сегодня в Брайтоншир, и мы могли бы вместе посмотреть на его могилу. Просто потому, что он сидит в моей комнате, смотрит телевизор и носит мою футболку, это не значит, что он часть моего мира. Ему нужно вернуться, прожить свою жизнь и умереть так же, как и все остальные.
Я стараюсь не думать об этом долго — это слишком болезненно для семи пятнадцати утра.
— Например, — говорит Генри, — у тебя классные бриджи.
Я улыбаюсь.
— Брюки. Не бриджи. И это пижамные брюки, если быть более точным.
— Ах.
Он смотрит на мои ноги, и, хотя я знаю, что его интересует только ткань, я чувствую, что должна прикрыться.
— Па-джа-мас.
Это слово звучит странно на его языке, но, с другой стороны, так круто.
— Мы будем работать над этим, — говорю я.
Я говорю Генри подождать в комнате и не шуметь, а затем медленно спускаюсь по лестнице. Я морщусь при каждом шаге, прикрывая глаза рукой, как будто солнечный свет, льющийся через окна, причиняет физическую боль. Мама на кухне ест булочку с отрубями, собирая бумаги в свой портфель. В ту секунду, когда она видит меня, её глаза расширяются.