Лес (ЛП)

— Как пожелаешь.
— Спасибо, — я поворачиваю ручку и выхожу в коридор, затем оглядываюсь через плечо. — Я серьёзно. Сиди тихо, как церковная мышь.
Он ухмыляется, и от этого на его левой щеке появляется маленькая ямочка. Это первый раз, когда я вижу, как он улыбается, и у меня снова возникает это ощущение статической искры. Я закрываю дверь и спешу вниз, клянясь, что никогда больше не надену носки.
ГЛАВА XV
Мама разогревает остатки еды и ставит на стол.
— Извини, — говорю я, плюхаясь на стул. — Завтра у меня большая презентация по английской литературе. Я просто просматривала свои записи.
— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает мама. — Я понимаю, что не была большим любителем английского языка, но помню несколько вещей. Что там такое?
— «Грозовой перевал».
Мама морщит лицо.
— Нет, извини. Ничем не могу тебе помочь.
— Я так и думала.
Она смеется, накалывая вилкой кусочек курицы.
— Ты всё равно можешь прочитать мне свою речь, если хочешь. Я отличный слушатель.
— Может быть, — говорю я. — Если я сделаю это в разумное время, но это может занять всю ночь.
— Ну, не засиживайся допоздна.
Я прижимаю руку к груди, изображая притворное негодование.
— Я? Да никогда.
— Винтер, я серьёзно.
Я опускаю руку.
— Я знаю, мам.
— Тебе нужна твоя сила, когда ты выходишь туда…
— Мама. Я знаю.
Она потягивает вино, наблюдая за мной поверх края своего бокала.
— Итак, как прошёл твой день?
— Хорошо.
Грохот. Что-то падает на пол над нами.
Мама встает со стула.
— Что за…
Я вскакиваю, салфетка слетает с моих колен и приземляется на масленку.
— Упс. Я, э-э, думаю, что оставила окно открытым. Вероятно, ветер что-то опрокинул, — я хихикаю, явный признак того, что я лгу. Дерьмо. — Я просто пойду и закрою его.
Мама замирает в полусидячем, полустоячем положении.
— Помощь нужна?
— Нет, нет, нет. Ты ешь. Я всего на секунду.
Я чувствую на себе её взгляд, когда делаю всё возможное, чтобы спокойно выйти из столовой. Если бы не скрипучие старые половицы, я бы побежала, как только скрылась из виду, но я не могу позволить маме узнать, что что-то случилось. У неё есть то паучье чутье, которое есть у всех мам, когда их дети что-то замышляют, и, несмотря на все уроки, которые мне давал папа, он так и не научил меня столь же ловко врать, как это делал он.
Я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь в свою комнату. Брайтоншир стоит на моём выцветшем желтом коврике, учебник у его ног. Он поднимает его за корешок. Страницы складываются гармошкой, высвобождая сложенные поп-викторины, которые были засунуты в щели. Бумаги падают вниз, как снежинки, скребя пол.
— Что ты делаешь? — шиплю я, выхватывая у него учебник и кладя его обратно на стол. — Какую часть «не шуметь» ты не понял?
В остальной части комнаты такой же беспорядок. Повсюду раскрытые книги, ещё больше заметок, сваленных в кучу на столе и полу. Дверцы шкафа открыты, половина моей одежды ненадежно свисает с вешалок, в то время как остальная лежит кучей под ними.
— Ты рылся в моей одежде?
— Я не хотел их нарушать. Мне было просто любопытно. Это гардероб со странным дизайном.
— Это называется шкаф.
— О.
— Винтер? — мама зовёт с подножия лестницы. — Всё в порядке?
Я выскальзываю в коридор.
— Да, просто ветер, как я и думала. Он опрокинул мои заметки. Я просто уберу это и сразу спущусь, хорошо?
— Ну, поторопись, — говорит она. — Твой ужин стынет.
Я проскальзываю обратно в свою комнату и бросаю взгляд на учебник, который читал Брайтоншир. Американская история, открытая на главе о годах, предшествовавших Второй мировой войне. Гитлер стоит за трибуной на черно-белой глянцевой фотографии на одной странице, в то время как фотография детей, играющих с немецкими марками, занимает другую.
— Тебе не следует смотреть на это.
Кто знает, как много истории он мог бы изменить, если бы вернулся в своё время и начал рассказывать людям об этой стране под названием Германия и о человеке, который попытается захватить мир через сто пятьдесят лет? Я имею в виду, конечно, было бы здорово, если бы кто-то мог остановить Гитлера ещё до того, как он начал, но, как говорил папа, изменение одного события в истории, особенно такого большого, как мировая война, может привести к неописуемому ущербу. Если не к пространственно-временному континууму в целом, то это может, по крайней мере, потенциально привести к большим изменениям, например, кто-то предупреждает Гитлера о том, чего не следует делать, и бум-бум-бум, внезапно всё идет не так, как предполагалось, и мы все говорим по-немецки.
 
Это, конечно, преувеличение, но именно поэтому мы не связываемся с прошлым.
Но Брайтоншир не обращает на меня никакого внимания. Его руки блуждают по моему книжному шкафу, заполненному всем: от старых книжек с картинками до обязательного школьного чтения и любимого папиного Джона Гришэма.
— Эти обложки замечательные, — говорит он, вытаскивая одну книгу за другой.
«Убить Пересмешника». «Повелитель мух». «Фирма».
— И это.
Он вытаскивает мои книжки с картинками «Беренстайнские медведи».
— Соседским детям это бы понравилось.
Он читает первую страницу, затем держит книгу перед собой, качая головой.
— Хотя письменность ужасно неформальная.
Я хватаю книги и засовываю их туда, где им самое место.
— Слушай, я понимаю, что этот мир для тебя новый и всё такое, но, пожалуйста, постарайся вести себя прилично. По крайней мере, пока не закончится ужин.
— И это, — говорит он, явно не слушая.
Он берёт фотографию в рамке, на которой я, мама, папа и дядя Джо, когда мне было шесть лет, и мы катались на санках на Рождество. Его большой палец ласкает край фотографии. Он ставит её и берет другую — я и Мередит, экскурсия седьмого класса в Здание правительства.
— Какой художник мог бы нарисовать это?
— Это не картины, — говорю я, на этот раз мягче.
Он не хотел раздражать. Я бы, вероятно, поступила точно так же, если бы пронеслась через порог будущего и оказалась в окружении летающих машин.
— Это фотографии.
Он смотрит на меня со смесью замешательства и удивления в глазах.
— Фотографии?
— Слушай, я объясню всё в этой комнате позже, если хочешь, но прямо сейчас я должна вернуться к маме, прежде чем она что-то заподозрит, и единственный способ, которым я могу это сделать, это если ты поклянёшься, что больше не будешь шуметь.
Опасно ему что-то обещать, но сейчас опасные времена, и мне нужно спуститься вниз, пока мама ничего не заподозрила.
Он вздыхает и ставит рамку с фотографией обратно на книжный шкаф.
— Я не буду вам мешать. Я клянусь.
— Хорошо. И не читай больше никаких книг по истории. Или научные книги. Или, знаешь что? Просто придерживайся «Беренстайнских медведей» и книг с надписью «классика» на переплёте. Я попробую стащить тебе немного хлеба или чего-нибудь в этом роде. Я не смогу предложить тебе ничего другого, пока берег не проясниться.
Он выглядит смущенным.
— Поблизости есть побережье?
— Нет, — вздыхаю я. — Это просто выражение.
Он качает головой.
— Неужели все в вашем времени говорят таким образом?
— Боюсь, что так.
— Похоже, мне ещё многому предстоит научиться.
Вот о чем я беспокоюсь. Если он собирается остаться здесь, пока не узнает, что случилось с его родителями и, соответственно, с моим отцом, он неизбежно узнает кое-что о нашем времени. Я точно не могу поместить свой компьютер, или будильник, или что-нибудь ещё в кладовку без того, чтобы мама не разнюхала или не подвергать себя серьезной академической опасности. Но чем дольше он остается здесь, чем больше он узнает, тем больше я рискую разорвать саму ткань времени.
Брайтоншир берет ленту, подаренную мне за второе место по проекту в научной ярмарке в шестом классе, проект был о потенциале добычи полезных ископаемых на астероидах, раскрывая за этим нечто красочное. Кубик Рубика. Я хватаю кубик, провожу рукавом по пыли и меняю его на ленту.