Император Пограничья 13 (СИ)

Все закивали. Усталость читалась на лицах, но и удовлетворение тоже. Мы готовились к войне всерьёз, и каждый понимал — от этих тренировок зависят жизни.
* * *
Холодный октябрьский ветер гулял по стенам восточного форта, принося с собой запах надвигающейся зимы и едва уловимый привкус пороха от дневных учений. Матвей Крестовский стоял на смотровой площадке, опираясь локтями о каменный парапет. Сон не шёл уже третий час — старая привычка, въевшаяся за годы пьянства, когда он просыпался среди ночи в поисках очередной бутылки. Теперь бутылок не было, воевода запретил, но бессонница осталась.
  
Внизу раскинулся спящий Угрюм — редкие огоньки в окнах, где кто-то тоже не мог заснуть. Вдали мерцали сигнальные костры на других фортах. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в лесу ухнула сова.
Метаморф даже не дёрнулся, когда из теней справа материализовалась женская фигура. Его обострённое обоняние учуяло её ещё десять секунд назад — запах брони, оружейного масла и чего-то ещё, неуловимого, напоминающего полынь.
— Ты, стало быть, Крестовский? — негромко спросила женщина, останавливаясь в трёх шагах. Не ближе — дистанция, с которой можно успеть среагировать на атаку.
Матвей медленно повернул голову. В лунном свете он разглядел стройную фигуру в тёмной униформе гвардии Угрюма. Женщина лет сорока с небольшим, с пепельно-русыми волосами, аккуратно подстриженными до плеч. Острые скулы и правильные черты лица придавали ей строгую красоту — не кукольную, а живую, с характером.
Голубые глаза смотрели внимательно и спокойно. Руки изящные, но сильные, с длинными пальцами — руки музыканта или хирурга, приспособленные для точной работы.
Она держалась с естественной грацией, и в её осанке читалась многочисленные тренировки, но женственность никуда не исчезла — скорее, обострилась, как лезвие качественного клинка. Тени вокруг неё словно танцевали в такт её дыханию.
Незнакомка принадлежала к тому редкому типу женщин, которые с годами становятся только интереснее — в её лице было что-то неуловимо притягательное, какая-то внутренняя цельность.
— Спокойно, — добавила она, заметив, как напряглись его плечи. — Я из гвардии. Раиса. Раиса Лихачёва.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два хищника, оценивающие — опасность или равный? Матвей расслабился первым, снова поворачиваясь к парапету.
— И что ты здесь забыла? — спросил он без особого интереса.
Раиса подошла ближе, встала рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Профессиональная привычка — всегда оставлять пространство для манёвра.
— Это правда, что ты в одиночку удержал деревню против сотни наёмников?
Матвей усмехнулся:
— Да нет, их там в Крутояке всего два десятка было. Командир — щуплый такой, придурковатый. Думали, лёгкая добыча — одна деревня, один защитник.
— Всего… — Раиса покачала головой, и в голосе её прозвучала ирония. — Два десятка вооружённых наёмников это «всего»?
— После Кощеев и Жнецов — да, всего.
Женщина кивнула, принимая ответ. Знала, о чём говорит — сама видела издалека тот бой во время последнего Гона.
— А ты… из тех восьми, кто прошёл усиление Зарецкого? — спросил Матвей, искоса глядя на собеседницу.
— Да. И одна из двух, кто остался в здравом уме после опытов Фонда Добродетели.
В голосе её не было ни гордости, ни жалости к себе. Простая констатация факта. Матвей это оценил — сам терпеть не мог, когда его жалели.
Повисло молчание. Не напряжённое, скорее задумчивое. Оба смотрели в темноту, где за лесом притаились невидимые угрозы.
— Крутояк мне понравился, — неожиданно сказал метаморф. — Хорошее место. Тихое. После всего… тишина лечит.
Раиса повернула голову, внимательно глядя на него:
— Знаю. После подвалов лечебницы долго не могла находиться среди людей. Слишком шумно.
— Не шум, — покачал головой Матвей. — Эмоции. Запахи. Всё слишком яркое, когда чувства обострены.
Женщина удивлённо приподняла бровь. Не ожидала, что он поймёт. Мало кто осознавал, каково это — когда твоё тело изменили до неузнаваемости, а чувства обострили до боли.
— После Гона весь мир пахнет кровью и страхом, — тихо добавил метаморф. — Месяцами. Даже когда всё закончилось.
Раиса молча кивнула, затем неожиданно села на парапет, свесив ноги в пустоту. Жест доверия — в такой позиции она была уязвима. Кивком предложила место рядом.
— Как ты оказался в Угрюме? — спросила она.
Матвей помедлил, но сел рядом, оставляя между ними локоть пространства.
— Воевода искал тех, кто знает о Гоне. Человек Коршунова нашёл меня в каком-то трактире. Я к тому времени… — он замолчал, подбирая слова. — Мне было всё равно, куда ехать. Лишь бы имелась бутылка в руке.
Раиса не перебивала, давая ему время.
— Вот только воевода запретил мне пить. И умирать, — словно извиняясь, он пожал плечами.
Пауза растянулась на несколько секунд.
— Тяжело? — негромко спросила Лихачёва, и в её голосе звучала не жалость, но искреннее желание понять.
— Уже нет. После боя с одним из Жнецов… что-то изменилось. Перестал искать забвения. Наверное, дело в том, что воевода дал мне работу, смысл. Защищать тех, кто не может защитить себя. Пока не найду другую причину жить.
— А если не найдёшь? — голос Раисы прозвучал почти шёпотом.
Матвей пожал плечами:
— Тогда хотя бы умру за что-то стоящее. А не в канаве от цирроза печени.
Женщина отвернулась, глядя на огни Угрюма внизу.
— Я тоже искала смерти. После того, что они сделали… После того, чем я стала… Проще было бы сдаться. Позволить им победить.
— Но не сдалась.
— Злость не позволила. Хотела выжить назло им. Доказать, что они не сломали меня. А потом… потом появилось это место. Эти люди.
Оба смотрели на спящий город. Где-то там, в домах, спали обычные жители — торговцы, ремесленники, их дети. Те, кто никогда не узнает, каково это — сидеть в клетке.
— Странно защищать тех, кто боится нас, потому что знает, что мы такое, — задумчиво произнёс Матвей.
— Просто мы знаем, каково быть беззащитным. Поэтому и защищаем лучше других.
Крестовский повернулся, внимательно глядя на женщину. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое и холодное. Но в глазах мелькнуло что-то живое, тёплое.
Раиса достала из-за пояса флягу, отвинтила крышку. Характерный аромат поплыл над площадкой.
— Травяной настой. От бессонницы не помогает, но…
— Но греет, — закончил Матвей, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.
Лихачёва сделала глоток и протянула флягу ему. Интимный жест — пить из одной посуды значило признать человека часть своего круга. Матвей принял флягу, отпил. Тепло разлилось по горлу.
— Чабрец и мята?
— И немного мёда. Рецепт одной бабушки из лечебницы. Добрая была старушка. Одна из немногих, кто не оскотинился, когда нас держали взаперти. Осталась человеком даже в тех условиях…
— Мой дед делал похожий. Только с липой. Говорил, помогает от дурных снов.
— Помогает?
— Нет. Но приятно было думать, что дед обо мне заботится.
Они передавали флягу туда-обратно, не говоря больше ни слова. Иногда молчание красноречивее любых признаний.
Где-то вдали прокричал ночной дозорный — смена караула. Раиса встала, отряхнула невидимые пылинки с формы.
— Мне пора продолжить обход.
— Как часто ты несёшь ночную вахту? — Матвей старался, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но получилось не очень.
— Через ночь обычно. А ты? Часто не можешь спать?
— После того боя стало лучше, но… старые привычки. Иногда прихожу сюда подумать.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Что-то проскочило между ними — не искра, слишком рано для искр. Скорее, возможность искры. Обещание, что когда-нибудь, может быть…
  
— Восточный форт — хорошее место для тишины. Я здесь часто бываю, — сказала Раиса, и в голосе её прозвучало приглашение.
— Запомню.