Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Он подкрепил свои слова одним из тех жестов, сдержанность которых только добавляет им выразительности.
– Но заметьте, я работал – трудился до седьмого пота! – чтобы добиться благосостояния и развить в себе здравый смысл. К несчастью, преступники этого мира не желают утруждаться. А у них не больше моего прав вести себя как заблагорассудится. У них не больше моего прав терять голову. Однако они позволяют себе. После чего умоляют о милосердии. От меня они его не дождутся.
  
Размеренный голос замолк. Судья Айртон взял с доски фигуру и решительно опустил обратно – как будто поставил печать на подписанный документ и теперь хотел уже покончить с этим делом.
– Что ж, – задумчиво протянул доктор Фелл, разглаживая свои усы, – похоже, так и есть. Значит, вы не можете, скажем, допустить, что способны совершить преступление?
Судья призадумался.
– Ну, при определенных обстоятельствах мог бы. Впрочем, сомневаюсь. Но если бы я на это пошел…
– Да-да?
– Я взвесил бы все шансы. Если бы они наверняка были в мою пользу, я бы рискнул. Если же нет, то нет. И одного я точно не сделал бы никогда. Не стал бы действовать с бухты-барахты, а потом хныкать перед судом, что я невиновен, просто «обстоятельства были против меня». К сожалению, именно так все они и поступают – большинство из них.
– Простите мне мое любопытство, – вежливо произнес доктор Фелл. – Но вам никогда не доводилось судить невиновного?
– Очень даже часто. И я льщу себя надеждой, что таковой всегда слышал от меня оправдательный приговор.
Неожиданно господин судья Айртон хохотнул.
Что-то он сегодня разговорился. Обычно за стенами зала суда он редко произносил хотя бы три предложения подряд. С Гидеоном Феллом они приятельствовали много лет, однако после завершения долгой и утомительной выездной сессии Гораций Айртон сначала не хотел принимать доктора, который отдыхал в Тонише и заехал засвидетельствовать свое почтение. Зато теперь он нисколько не жалел, что доктор заглянул к нему. За время их разговора его настроение заметно улучшилось.
– Ну же! – воскликнул он. – Я вовсе не людоед, дорогой мой Фелл. И вам это известно.
– О да. Это я знаю.
– И я даже надеюсь, что вне присутственных часов я вполне себе добрый приятель. Кстати, чуть не забыл. – Он поглядел на часы. – Чаю я вам не предлагаю, поскольку миссис Дрю сейчас нет, а я терпеть не могу всю эту кухонную возню, но что вы скажете насчет виски с содовой?
– Вот спасибо. Уж от такого предложения, – сказал доктор Фелл, – я редко отказываюсь.
– Ваши взгляды на криминологию, – продолжал судья, живо вскочив с места и затопав к серванту, – ваши взгляды на криминологию в целом весьма здравые. Это я признаю. Но в шахматы вы играть не умеете. Возьмем хотя бы этот гамбит, которым я подловил вас… а?
– Подозреваю, это ваша визитная карточка?
– Можно и так сказать. Суть в том, чтобы позволить противнику поверить, что он в полной безопасности и победит без малейшего труда, а затем загнать его в угол. Вы бы, вероятно, назвали это гамбитом «кошки-мышки».
Судья Айртон поднес к свету два стакана, проверяя, достаточно ли они чистые. Когда он снова поставил их, его взгляд прошелся по комнате. Судья оглядел веселенькую мягкую мебель, вышитые подушки, чучело лосиной головы, и его маленький нос сморщился от отвращения. Однако он явно решил, что все это можно пережить, смирился и поглубже вдохнул морской воздух, врывавшийся в одно из приоткрытых окон. Доктор Фелл так никогда и не узнал, какую сентенцию собирался изречь судья, наполнив виски два довольно вместительных бокала.
– Эй, привет! – прозвучал чей-то голос. – Есть кто дома?
Голос был девичий, и в нем звучала какая-то натужная бодрость. Доктор Фелл пришел в изумление.
– Гости? – вопросил он. – Гостья?
Тень раздражения пробежала по лицу судьи Айртона.
– Подозреваю, это моя дочь. Хотя и понятия не имею, что она здесь делает. Я слышал, она гостит в одном доме в Тонтоне. Да?
Светловолосая девушка, в одной из тех полупрозрачных широкополых шляп, которые были модными в 1936 году, шагнула в приоткрытое французское окно. Она была в тонком цветастом платье и весьма неуверенно теребила в руках белую сумочку. Доктор Фелл с удовольствием отметил, что у нее честные карие глаза, хотя, даже на его невзыскательный взгляд, девушка явно злоупотребляла косметикой.
– Привет! – повторила она с той же натужной бодростью. – Это я!
Судья Айртон напустил на себя сухой и официальный вид.
– Это я уже понял, – произнес он. – И за что же я удостоился столь неожиданной чести?
– Мне пришлось заехать, – пояснила девушка, защищаясь. А затем, словно рубанув сплеча, выпалила одним духом: – У меня поразительная новость. Я помолвлена и выхожу замуж.
  
Глава третья
 
Констанция вовсе не собиралась обрушивать на отца это известие вот так. Однако вплоть до самой последней минуты она не смогла решить, как лучше к нему подступиться.
Констанция, жертва романтической литературы, старалась предугадать, как он поведет себя, основываясь на том, что она читала или видела в кино. В романах отцы делились всего на два типа. Либо они были свирепыми и беспощадными, либо почти нереально мудрыми и сострадательными. Они либо вышвыривали тебя из дома в ту же минуту, либо похлопывали по руке и сообщали какие-то замысловатые премудрости. И Констанция (как, вероятно, любая другая девушка на свете) чувствовала, что ее собственный родитель попросту не вписывается ни в одну из этих категорий. Неужели со всеми отцами так трудно? Или только с ее?
Ее отец остановился у серванта, держа в руке сифон с содовой.
– Помолвлена? – повторил он. После чего она с изумлением увидела, как его бледное лицо порозовело, и, услышав его голос, поразилась тому, как он потеплел.
– Помолвлена и выходишь замуж? За Фреда Барлоу? Моя дорогая Констанция! Поздра…
Сердце Констанции упало.
– Нет, папа. Не за Фреда. За… ты его пока еще не знаешь.
– О, – вымолвил судья Айртон.
Доктор Фелл, с присущим ему неуклюжим тактом, в этот момент спас положение. Хотя в любой гостиной он был таким же неприметным, как взрослый слон, девушка умудрилась не заметить его. Он обратил на себя внимание, долго и раскатисто прокашлявшись. Поднявшись с места с помощью трости с загнутой рукоятью, он лучезарно улыбнулся и часто заморгал, глядя сверху вниз на обоих.
– С вашего позволения, – начал он, – я все же откажусь от виски. Обещал инспектору Грэму заглянуть к нему на чай и уже опаздываю. Хм.
Судья Айртон проговорил автоматически:
– Моя дочь. Доктор Гидеон Фелл.
Констанция одарила его улыбкой, вздрогнув от неожиданности, но все равно до конца не осознала его присутствия.
– Так вам действительно надо идти? – уточнил судья, явно испытав облегчение.
– Боюсь, что так. Мы продолжим дискуссию в следующий раз. Продолжим?
Доктор Фелл подхватил с дивана свою клетчатую пелерину, набросил на плечи и застегнул у горла короткой цепочкой. С присвистом дыша после столь тяжких трудов, он нахлобучил и поправил свою пасторскую шляпу. Затем, отсалютовав тростью и поклонившись Констанции, отчего на его жилете прибавилось несколько новых складок, он неуклюже удалился через французское окно. Отец с дочерью наблюдали, как он прошествовал через лужайку и провел настоящую операцию, подобную вскрытию сейфа, отпирая калитку.
Во время долгой паузы судья Айртон прошел по комнате к своему креслу и сел.
Констанции казалось, чья-то рука стискивает ей сердце.
– Папа… – начала она.
– Минуточку, – прервал ее отец. – Прежде чем ты расскажешь мне обо всем, будь добра, убери с лица этот грим. Ты похожа на уличную девку.
  
Подобного рода отношение всегда доводило Констанцию до бешенства.
– Неужели ты не можешь, – воскликнула она, – неужели не можешь хоть иногда принимать меня всерьез?
– Если кто-нибудь, – бесстрастно отозвался судья, – воспримет тебя всерьез в твоем нынешнем виде, он не удивится, когда ты назовешь его «милок» и попросишь у него соверен. Сотри эту личину, прошу тебя.