Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

По периметру потолка – гирлянда с крошечными огоньками. С двери свисает розовая ночная сорочка с надписью: «Сладких снов».
В корзине в углу – два чирлидерских помпона: желтый и черный. На кровати – старый лоскутный плед с замысловатым узором, работы бабули Пэт, и огромная розовая подушка из искусственного меха. Учебник по математике с курсов в местном колледже. Голубая расческа в роли закладки на шестьдесят второй странице «Талантливого мистера Рипли» [131].
  
Корона школьной королевы красоты.
Двести восемь шпилек для волос.
Простыня на резинке с пятном от малинового варенья.
Я множество раз перечитывала список изъятых отсюда предметов.
Это была красивая комната. Нормальная. При всей своей жестокости Фрэнк Брэнсон позволил дочери иметь свое убежище.
Комната исчезла вместе с Труманелл. Теперь стены белые и почти пустые. Над кроватью – единственная картина. Раньше она висела внизу в холле.
Это репродукция самой известной работы Эндрю Уайета [132]: женщина, ползущая от подножия холма до старой серой фермы, не слишком отличающейся от этого дома. «Мир Кристины» – ода реально существовавшей музе художника, которая была парализована, но отказалась от инвалидного кресла и передвигалась ползком.
Теперь меня бросает в дрожь от этой картины. Я вижу то, чего не замечала в шестнадцать. Олицетворение. Себя – в искалеченных ногах и силе духа. Труманелл – в туго стянутых волосах и тоске во взгляде.
Я вижу красоту и несвободу.
Эндрю Уайет позже говорил, что задавался вопросом: не лучше ли изобразить поле пустым, так чтобы присутствие Кристины лишь ощущалось. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Труманелл – повсюду в этой комнате.
Пистолет по-прежнему направлен на дверцу чулана. А взгляд прикован к кровати.
Фрэнк Брэнсон приставлял стул к детским кроватям и сидел так часами. С ним всегда был особый запах, но не противный: виски, хлев, листья мяты, которые он любил жевать. Труманелл с Уайаттом засекали, сколько этот запах держится в воздухе, чтобы знать, что отец ушел и можно открыть глаза.
Сдерживаю слезы. Два ребенка. Обмениваются условными знаками в темноте без единого звука: в кроватях, под скрипучим крыльцом, на проклятом поле. Два солдатика.
– Одетта… – Расти за спиной дышит так тяжело, что выдох колышет прядь волос у меня на щеке. – Наверху чисто. Знаешь, где щиток? В доме? На чердаке? В подвале? Снаружи? – Он сжимает мне руку. – Одетта. Все нормально? Да что с тобой? – Потом замечает, куда я целюсь. – Чулан проверила?
Я мотаю головой. Дело плохо.
Мы уже не раз оказывались в такой ситуации. Закрытая дверь. За ней – неизвестность. Однажды там оказался дробовик. Выстрел пробил в стене дыру размером с футбольный мяч, посек штукатурку на стене, задел мне плечо, а Расти – бедро.
Расти предпочитает двери, разнесенные в щепки. Как-то ночью, за барной стойкой, мы поделились друг с другом своими худшими страхами. Я думала, для него кошмар связан со службой в Ираке, а это оказался коридор с бесконечным рядом дверей, которые он распахивает пинком одну за другой.
Расти не терпится открыть чулан. Он подкрадывается к дверце сбоку и останавливается в шаге от нее.
– Уайатт, ты тут? Это Расти. С Одеттой, – говорит он спокойным, вкрадчивым голосом. – Мы оба здесь в официальном качестве. Пожалуйста, медленно открой дверь. Просто хотим убедиться, что с тобой все в порядке. Проблем нам не надо.
Слова правильные. Но я им не верю. Уайатт тоже не поверил бы.
– Расти… – шиплю я. – Подожди.
Его глаз не видно за очками, но я знаю.
Ждать он не станет.
Расти впечатывает ботинок в дверцу.
Чулан пуст.
Расти уже внутри, на коленях – осматривает ручку на задней стенке. Дверца в технический лаз наглухо заколочена. Пистолет уже в кобуре, в руке – нож. Расти не упустит шанса.
Что-то изменилось. Забудь про Уайатта. Найди Труманелл.
Возглас и треск оторванной доски.
Мне нужно было выбраться из дома. На воздух.
Над ранчо светлеет серо-оранжевое небо. Все кажется призрачным и нереальным, будто повторяется рассвет 7 июня 2005 года.
Полицейские стройными рядами прочесывают поле. Выносят коробки и сундуки из дома и грузят их в белые фургоны. Расти вызвал все свободные патрульные экипажи в округе, и они примчались с воем сирен, перебудив в такую рань всех, кто живет в радиусе пятидесяти миль.
Лаз, в который вела дверца, оказался забит под завязку. Пластмассовые контейнеры с надписью «Труманелл». Коробки с пометкой «Папаша». Сундук бабули Пэт. Черные мусорные пакеты с неизвестным содержимым.
Всего один рубильник в шкафу прихожей включил свет на всем первом этаже.
– Может, там полная ерунда, а может, стоящая находка, – сказал Расти первым прибывшим копам. – И как только в прошлый раз тайник умудрились не заметить?
В кухонной раковине размораживалась курица в пакете.
Расти считает, что Уайатт сбежал, хотя ему это запретили. А я не так уж уверена, потому что знаю про ямы и закутки, которые он, как да Винчи, рисовал с шестилетнего возраста.
Расти на крыльце то указывает, что куда нести, то затягивается вейпом. Я жду, прислонившись к патрульной машине, и иногда он поглядывает на меня как на заболевшего ребенка, которого пришлось тащить с собой на работу.
Каждая затяжка ядовитым паром злит меня все сильнее. Расти неторопливо подходит ко мне – глаза скрыты за двумя зеркальными линзами, на губах играет победная улыбка.
– Полегчало? – спрашивает он.
Я выхватываю у него электронную сигарету и швыряю через весь газон.
– Вроде умный, а ведешь себя как дурак! Разве не ты сам постоянно твердишь, мол, убивает то, что прикидывается безопасным? Исследования читаешь? Новости смотришь? Эта твоя новая привычка – ложь, как и все, что вылетает из твоего рта в последнее время.
– Вейп пятьдесят баксов стоит. Мне его любимая жена подарила, – лениво и невозмутимо отвечает Расти.
Не хочет портить свой прекрасно срежиссированный миг триумфа в деле Брэнсона. Многочисленные носильщики коробок уже поглядывают на нас с любопытством.
– Финну и его коллегам все это не понравится. – Я машу рукой в сторону дома. – Они скажут, что это незаконный обыск и самовольное изъятие имущества, мол, полиция не может вытаскивать вещи Уайатта, потому что у нас изначально не было права входить в дом. Все, что обнаружится в этих коробках, судья, скорее всего, отклонит.
– Шеф дал добро. Габриэль привез подписанный ордер на обыск. Ты же рядом стояла.
– Ничего не выйдет.
– Что-то я не слышал от тебя таких четких заявлений, когда ты на лестнице гадала, не попал ли твой дружок в беду. И когда мы вглядывались в дыру, которую я расковырял, и думали: а вдруг там вовсе не гнездо с мертвыми бельчатами? – Расти достает из кармана пачку «Мальборо» и, увидев, что она пустая, с яростью ее сминает.
Сам тоже ни в чем не уверен.
– Почему ты себя все время наказываешь? – спрашивает он. – Тревожишься из-за него? Потому что он твой первый мужчина? Или у него есть что-то на тебя? Скажи мне; я унесу тайну с собой в могилу, и покончим с этим делом вместе. Мы…
– Это ты лазил в мой рабочий стол? – перебиваю я. – В запертый нижний ящик?
– Ты о чем?
– Взял из отцовского стола что-то связанное с Труманелл?
– Нет, Одетта, я этого не делал. Но теперь мне любопытно. У тебя есть улики по делу Брэнсона, о которых я не знаю? Твой отец что-то утаил?
  
За шторой в окне Труманелл сливаются тени.
– Ты ошибаешься насчет меня, – тихо говорю я. – Насчет всего.
– Я скажу тебе, в чем точно не ошибаюсь, Одетта. Ты, как и твой отец, придумываешь свои правила. Каждый раз, когда мне кажется, что мы – команда, просто взгляды у нас разные, ты выкидываешь что-нибудь этакое. Я попросил Габриэля собрать те монетки на кухне, и знаешь, что он ответил? Что там нет никаких монеток. Вот и думай – ты про них солгала? Или сказала, что тебе нужно на воздух, а сама пошла туда и забрала их? И в любом случае мне приходится спросить себя: «Зачем?»