Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Сквозь тонкую дверь, отделяющую диспетчерскую от камеры, доносится смех моего напарника. Нарочито громкий, предназначенный для особых случаев. Дружеское предупреждение, что время на исходе.
18
Мерю шагами крошечную камеру. Прошло еще пять минут, а Расти все нет. Никто так не умеет мариновать подозреваемого, как он.
Уже не впервые думаю, что меня Расти тоже маринует все эти годы.
  
Позволил мне так долго пробыть наедине с Уайаттом не просто так. Не из благодарности за все банки «Доктора Пеппера», которые я оставляла на его столе во время полуночных дежурств или за тот раз, когда я пристрелила нарика, который выскочил из ванной и приставил пистолет к его груди.
И Расти, и Уайатт отнимают у меня время, которое я могла бы потратить на спасение живой загадочной девочки. И все же я не могу просто уйти из этой камеры. Беру Уайатта за другую руку и на ней тоже пишу.
– Это телефон моей кузины Мэгги. Его знают всего несколько человек. Мы с ней постоянно на связи. Запомни номер. Плюнь и сотри. Не звони и не спрашивай меня напрямую. Не хочу, чтобы меня отстранили от расследования. Пока что я нужна Расти. Он считает, что я что-то знаю. И будет со мной работать.
Вместо того чтобы отпустить его ладонь, я сжимаю ее сильнее.
– Не могу объяснить, но когда позвонил Расти… моим единственным побуждением было защитить тебя. Это я и делаю. Если ты когда-нибудь меня любил, докажи, что я не ошиблась.
От этой фразы я вновь становлюсь шестнадцатилетней.
Зря.
По руке, которая сжимает ладонь Уайатта, пробегает холодок.
Стены камеры начинают кружиться и двоиться – белые квадратики пола, лицо Уайатта, бледное граффито, изображающее петлю висельника. Закрываю глаза. Тоже зря.
Непроизвольно, как и всегда, вспоминается та ночь.
Машина сделала всего один оборот, как железная кабинка карусели. И затормозила в темноте, окном уставившись на узкий полумесяц. Израненная нога застряла в зазубренных, как горные пики, осколках стекла. Я пыталась ее высвободить, но тело не слушалось. Я молилась в эту черную дыру, чтобы меня нашли. Но Бог был где-то далеко.
Когда меня осторожно занесли на носилках в карету «скорой помощи», я была похожа на ледяную скульптуру, доставленную на банкет. Все знали: еще несколько часов – и я бы растворилась во времени, ушла навсегда. Все тело ощущалось заледеневшим, как сейчас рука.
Так помню все я.
На самом деле в небе была полная луна. Мне сказали, что грузовик перевернулся не один раз, а по меньшей мере три, нога застряла в разбитом окне и несколько раз ударилась о дорогу. По словам моего дяди, пастора, Бог все время был рядом, потому что ветеринар, которого вызвали на сложные роды у коровы, ехал медленно, высматривая нужный поворот. Он увидел машину в кювете, белеющее запястье в разбитом окне и наложил жгут мне на ногу, иначе я бы умерла. Нога оставалась в таком положении до тех пор, пока хирург не достал пилу.
Все сошлись в одном. Слез не было, совсем, но потом я случайно услышала, как врач в больнице прошептал: «Ампутация». Отец сказал, что если он попадет в ад, то там будет безостановочно проигрываться звук, который я издала в тот момент.
Сейчас же за окнами тюрьмы звучит «О, благодать!». Толпа выбрала воодушевляющую версию этой песни, и теперь она просачивается внутрь сквозь каждую трещину в стенах.
Дядя рассказывал, что этот христианский гимн написал работорговец в 1700-е годы. Бо́льшую часть своей жизни, а может, и всю этот человек вел себя отвратительно. Мы же восхищаемся этим гимном. Он спасает наши души. Мы поем его на похоронах. Здесь как и во всем остальном: под привязчивой мелодией скрывается неприглядная правда.
– Одетта, все нормально?
– Мне надо идти. – Я выдергиваю руку из ладони Уайатта.
Я уже вожусь с замком камеры, и тут Уайатт плюет на ладонь.
– Я твоего мужа ни разу не видел, но если он приедет меня защищать и не приставит мне пушку к голове, то такому человеку не стоит изменять на парковке, – протяжно говорит Уайатт.
В его голосе больше нет беспокойства.
Медленно поворачиваюсь, голова все еще слегка кружится. Уайатт растирает плевок на ладони, как я и просила. Чувственно. Иронично.
Уайатт будет стоять на своем и в присутствии Расти с Финном. И возможно, даже победит.
Я же точно проиграю. И лишусь одного из них. Или обоих.
– Давай проясним. – Мой голос глухо прорезает стылый воздух. – Финн не на твоей стороне. Но почему-то еще на моей.
19
Я лежу среди скомканных простыней; в полусне, под закрытыми веками будто проигрываются кадры кино.
Из-под рождественской елки скалится коробочный Санта.
На солнцепеке в стеклянном гробу лежит Труманелл – запястья и лодыжки крепко оплетены одуванчиками.
Я в парке ловлю крошечный красный мячик, в котором заключен голос Энджел.
Усилием воли задерживаюсь во сне и возвращаю себе контроль над ситуацией.
Затыкаю Санте рот ладонью. Разбиваю молотком стеклянный гроб и освобождаю Труманелл. Ловлю и проглатываю крошечный мячик, который дает мне способность говорить за Энджел.
Но слова не идут из горла, и я распахиваю глаза, задыхаясь. Где-то шумит вода. Душ. Но я осталась одна. Значит, в Синий дом кто-то вошел.
Я в постели и без протеза – максимально беззащитное состояние. Резко нахлынувшая паника, которую невозможно объяснить тем, кто за считаные секунды может вскочить с кровати.
Не знаю, в приступе ли ярости Оскар Писториус всадил в свою подругу четыре пули через дверь ванной. Это известно лишь ему. Но один из аргументов защиты мне понятен: безногий человек проснулся посреди ночи и запаниковал.
Сквозь жалюзи пробивается рассвет. Я хватаю со стола пистолет. Сползаю с кровати и, опираясь на костыли, ковыляю мимо протеза, который бросила на пол вместе с формой, когда вернулась из участка каких-то несколько часов назад. Дверь ванной приоткрыта. Слегка толкаю ее локтем.
Финн стоит в душе, прислонившись к стене. Глаза закрыты, струи воды текут по лицу. В каком же неустойчивом состоянии мой ум и мой брак, если мне даже в голову не пришло, что это может быть он!
Финн проводит ладонью по мокрому лицу. Открывает глаза и, похоже, совсем не удивляется, увидев разъяренную жену с пистолетом. Он смотрит на меня сквозь стеклянную створку душевой кабины тем же пристальным взглядом, как когда я впервые при нем сняла с себя все, включая протез. Он мог выбрать любую другую девушку в баре, где мы встретились. Большинство из них извивались на танцполе.
– Ты красивая, – сказал он мне в ту ночь. – Само совершенство.
Я кладу пистолет на край раковины, сердце все так же бешено стучит. Открываю дверцу душа и отбрасываю костыли. На мне старая футболка Финна с «Чикаго кабс» [110], которую я вытащила из грязного белья после его ухода. Он подхватывает меня, потому что я не оставила ему выбора.
Я обнимаю его, струя воды ослепляет, футболка прилипла к телу, как вторая кожа.
– Ты меня напугал.
– Должны быть правила, – бормочет он, прижимая меня к себе. – Я не останусь.
Я киваю.
– Ты его любишь? – Не дожидаясь ответа, Финн наклоняется и целует меня.
Спустя минуту мы, совершенно мокрые, падаем на кровать – размытый вихрь движений в старом зеркале, которое Финн ненавидит. Мы – звезды старого кино, которые выбрались из пенных волн бушующего океана и упали на песок. Юные влюбленные, убежавшие от дождя.
Финну никогда не нравилась эта фантазия.
Он знает, что под дождем я поскользнусь. И что не устою в волнах прибоя.
  
Он всегда понимал, что главное для меня и для таких, как я, – не упасть.
Долгое время он видел во мне совершенство, нечто такое, что страшно сломать. Я же считала себя чем-то сломанным и не нуждающимся в починке. Оба оказались не правы.
Финн стаскивает с меня мокрую футболку. Я притягиваю его голову к своей груди, вдыхаю знакомый мускусный запах его шампуня, и глаза начинает щипать от слез. Я боюсь, что мои несколько минут с другим мужчиной – глубоко въевшееся пятно.