Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

На ней пять цифр: 3-5345. Выковыриваю оставшуюся часть. 3 – это половина восьмерки. В общей сложности десять цифр. Номер телефона? Имени нет. Направляю фонарик под столешницу. К ней что-то приклеено скотчем. Забытые запасные винтики?
Старый скотч прочно затвердел. Ломаю ноготь, пытаясь поддеть край. Как я раньше не увидела?
– Что за херней ты тут страдаешь?
Резко выпрямляюсь, сердце колотится. Мамаша Разрешите потягивает колу из одной банки, а вторую ставит мне на стол.
  
– Да обычной, – выдыхаю я. – Почти. Что-то с ящиком. Из пазов, что ли, выскочил. Спасибо за колу.
– Эта отцовская железяка – полный отстой. Я ведь говорила, скажи только слово, и я выбью тебе новый стол. Все уже старье поменяли. Ты на часы смотрела? Милая, тебе двадцать шесть, а не сорок. Давно пора домой, к мужу.
– Уже ухожу. Честно.
Дожидаюсь, когда Мамаша взгромоздится обратно на свой насест, и достаю из-под ноги маленький полиэтиленовый пакетик. Не винтики. Отец скрывал… траву? Я разочарована и немного растеряна. Открываю пакетик и принюхиваюсь к содержимому. Нечто бурое, измельченное. Пахнет затхлым. Очень старая трава.
Не все я про тебя знала, папа. Засовываю пакетик в карман, к бумажке с номером телефона. А что, возьму и покурю перед сном. Может, пообщаемся в каком-нибудь междумирье.
Культю сводит, внутри нарастает боль, которую обычно трудно унять. Вдавливаю пальцы в мышцу как можно сильнее.
На этот раз ящик задвигается. Надеюсь, только я нашла здесь нечто новое. Поднимаюсь с пола. Достаю из-под стола большой пластмассовый контейнер и складываю в него коробку с Сантой, водку, бумажный пакет с золотым шарфиком. Сбоку ставлю бутылку воды с ДНК Энджел, которые я аккуратно сняла с держателя для стаканов, предварительно надев латексные перчатки.
Никогда ничего не пейте в присутствии копа. И не говорите ни слова. По крайней мере, со вторым пунктом Энджел справилась.
Пью кока-колу, глядя в глаза Труманелл на противоположной стене. Я ежедневно смотрю на ее лицо и объявление о пропаже. Стоит поднять взгляд от стола – там Труманелл. Обернуться – отец. Без меня они смотрят друг на друга.
Отсюда кажется, что Труманелл вполне могла бы быть актрисой из рекламы нового ромкома. Красивая девушка. Непослушная копна волос, корона, сдвинутая набок, загадочная улыбка.
Если бы не надпись кричащими крупными буквами: «МЫ НАЙДЕМ ТЕБЯ». Угроза убийце и обещание Труманелл.
3 слова.
20 000 объявлений.
7478 звонков.
406 свидетельств «очевидцев».
52 ДНК-экспертизы костей.
11 раскопанных участков.
Никому не хочется множить цифры, которые ни к чему не ведут.
Ключ все еще в замочной скважине, цепочка свисает с ящика.
Повинуясь порыву, снова надеваю ее, прикосновение холодного ключа обжигает, словно клеймо.
На выходе задерживаюсь возле фотографии Труманелл.
Прощаюсь и провожу пальцем по стеклу, будто заправляю прядь волос ей за ухо.
В пяти минутах от дома резко сворачиваю с дороги. Достаю из кармана пакетик и рассматриваю в свете фонаря. Я снова ребенок, загадывающий желание в поле. Солнце печет голову. В ушах звенит сердитый голос Уайатта. Руку жжет в том месте, по которому он хлопнул.
Мутит меня сейчас от изнеможения. Было бы сумасшествием думать иначе.
Эта измельченная бурая трава, которую отец прилепил к ящику, одуванчики?
14
Я будто вижу себя шестнадцатилетнюю. Энджел напряженно застыла в кресле протезиста. Унижение, беззащитность, злость и желание исчезнуть.
Пятнадцать минут ушло на то, чтобы уговорить ее снять солнцезащитные очки. Я прихватила их дома из комода, перед тем как забрать Энджел у Мэгги этим утром.
Крупные линзы «кошачий глаз», черепаховая оправа, темное стекло – идеально, чтобы скрыться за очками во время поездки на машине.
И как оказалось, надеть на себя типичную подростковую маску крутости. Именно это Энджел и сделала, как только увидела очки на пассажирском сиденье. И как я раньше про них не вспомнила? В очках она заулыбалась.
Теперь же ее лицо снова ничем не защищено, пустая глазница подрагивает, а я – худший враг, который дразнит очками, как конфеткой.
Кто или что сделал ей так больно? Как? Зачем? Когда? 
Наверное, ее сердце бьется в такт ноге, отстукивающей чечетку по кафельному полу.
Мне ужасно хочется сейчас же вытащить ее из этого кресла, пусть даже я сама ее туда и посадила.
Протезист обещает грандиозный результат. Преображение. Меня передернуло от этого слова. Мой протез подгоняли целый год – культя, заживая, уменьшалась, и я долгие месяцы мучительно училась снова ходить и бегать.
Как бы ни превозносили этого специалиста (один из пациентов назвал его «глазным Пикассо»), я в такое не верю. Хочется задрать штанину джинсов и сказать, мол, не парь мне мозги, все это я уже слышала.
Ты бирюза, которую изъян только украшает, сказала как-то тетка в очереди в продуктовом магазине, тыча мне в лицо своим кольцом.
Эмпуса – греческая полубогиня с медной ногой, меняющая облик (преподаватель по истории, который подкатывал ко мне в колледже).
Кинцукурои – разбитая японская ваза, которая становится еще ценнее с трещинками, подчеркнутыми золотом (моя двоюродная сестра Мэгги).
Ну подумаешь, слегка покоцанная (Расти, напарник).
Я помалкиваю. Напоминаю себе, что протезист мягко и аккуратно сделал слепок глаза и участливо предупредил, что протез необходим, чтобы мышцы глаза не атрофировались. Нам повезло, что такой талантливый профессионал согласился принять Энджел на следующий же день.
Он сидит к ней так близко, что едва не касается ее лица, и всматривается в дымчатые зеленые глубины здорового глаза. Его взгляд невыносимо пристален. А Энджел напряжена и всем телом вжалась в спинку кресла.
Рядом с протезистом – палитра, сияющая красками. В одной его руке тонюсенькая кисточка, в другой – предмет, который, по его словам, преобразит Энджел: акриловая основа, которая подгоняется таким образом, чтобы протез в точности имитировал здоровый глаз. После росписи и обжига эта штуковина встанет на нужное место, как огромная непрозрачная контактная линза.
Что бы ни произошло с глазом Энджел, травма давняя. Оставшиеся мышцы и ткани сохранил довольно умелый хирург. Кто-то уже однажды позаботился о ней. Воспаления удалось избежать. Очевидно, она уже носила протез раньше, иначе глазная мышца не была бы в таком хорошем состоянии.
Но сейчас она вжалась в кресло, щеки пылают, и ничто в ее поведении не выдает, что процесс изготовления протеза ей знаком. Мне – точно нет.
Я думала, что новый глаз сделают круглым, как стеклянный шарик, что будет 3D-принтер и мощный компьютер с цветоподбором, а не человек с тоненькой кисточкой, который попросил нас называть его Тушар, а не доктор, потому что он – не врач.
Тушар откатывается на стуле и кладет кисточку.
– Энджел, тебе нужно отдохнуть. Прервемся ненадолго. – Он нарочито медленно моет руки над раковиной.
Вытирает их бумажным полотенцем. Комкает его и бросает в мусорную корзину.
Плечи Энджел расслабились. Тушар возвращается и кладет ладонь ей на руку.
Его глаза, под которыми разбегаются морщинки, – совершенно одинаковые серо-голубые самоцветы, резко контрастирующие с карамельного цвета кожей и плоской шапкой седых волос. В каждом глазу сеточка красных сосудов. Когда мы пожимали друг другу руки при встрече, меня удивило, что у человека, который делает глазные протезы, свои глаза настолько красивые.
  
Он подносит руку к лицу. Одно веко опущено, как у Энджел. На ладони Тушара – голубая оболочка. Он дает нам возможность взглянуть на нее, потом возвращает на место. Моргает.
– Несчастный случай на охоте в шестнадцать лет. Ружье друга случайно выстрелило. Я собирался пойти в армию. Учился в академии Вест-Пойнт [102]. Мечта не сбылась. Я бы назвал это событие судьбоносным, поскольку в итоге стал помогать людям жить более счастливой жизнью, а не придумывать, как с ней покончить. – Он улыбается. – Ты доверяешь мне, Энджел? Вернемся к работе?