Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Но есть и другой голос, я хочу заглушить его и не могу.
Он велит мне бежать к Майку, потому что только так я сумею его спасти. Он твердит мне, что изъяны Шарпа гораздо, гораздо серьезнее.
С первого взгляда я поняла – он тот, кто сумеет привязать меня к земле. Просто не знала, использует он веревку или призовет на помощь логику. На ангельской ли он стороне или подрезает ангелам крылья, позволяя упасть?
Я больше не могу слушать, как они ссорятся. Хватаю телефон с кухонного стола, запираюсь в ванной, включаю душ, чтобы заглушить белый шум. Захожу сразу в «Твиттер», впервые после того, как вошла в студию Буббы Ганза.
Должно быть, Шарп злится из-за моего решения выступить на шоу; возможно, поэтому он сюда и явился. Несмотря на то что я сказала Буббе Ганзу, никакой договоренности с полицией про три вопроса по делу Лиззи Соломон нет. Никакой договоренности, никакого разрешения. Кто знает? Если бы я послушно повторяла их слова, они могли бы ухватиться за эту возможность.
Я большим пальцем скроллю ленту, каждое сообщение – словно удар ножом для масла. Не думала я, что Жуа зайдет так далеко.
От имени Буббы она опубликовала расширенный вариант моего «интервью» после шоу.
«О, – думаю, – Шарп в бешенстве от этого твита».
И от этого. И от этого тоже. А вот Бубба Ганз, безусловно, в восторге.
Жива ли #техасскаяджонбенет? Самопровозглашенная охотница за привидениями #ВиввиБуше #Гарвард #НАСА утверждает, что ей поведал об этом розовый бантик #ЛиззиСоломон. Экстрасенс #Виввивуду #буббаганзшоу
Экстрасенс #ВиввиБуше признается, что с пяти лет страдала галлюцинациями и обсессивно-компульсивным расстройством. #ребенокпреследуемыйпризраками #одержимаядетством
#ВиввиБуше пиликает на своей теории струн, и гранты на охоту за инопланетянами сами прыгают ей в трусы, как стодолларовые купюры. #кудаидутнашиналоги #глубокийкосмос #глубинноегосударство #БожехраниТехас
Вы слушали сегодня #буббаганзшоу? Чокнутой наблюдательнице за небом #ВиввиБуше следует поостеречься, чтобы кто-нибудь не столкнул ее с нашей #плоскойземли.
Беги, беги, сказала #пряничнаядевочка! Тебе меня не поймать! #затерянныевкосмосе #копамнужназацепка #делоЛиззиСоломон.
И так далее, и тому подобное.
Я сама виновата в этом потоке злобы и безумия, хотя и представить себе не могла, что мои слова обернутся против меня. Потому что согласилась участвовать в шоу. Поговорила с Жуа. И ради чего? Хотела привести Майку свои доводы? Ради науки? В обмен на короткий разговор по горячей линии с испуганной девочкой, которая растворилась в воздухе и, возможно, больше никогда не появится? Чтобы Жуа сохранила работу у этого короля засранцев? Чтобы перестать стыдиться того, чего больше не хочу стыдиться?
Все это похоже на правду.
Я роюсь в косметичке на тумбочке в ванной, пока не нащупываю пузырек, который совсем недавно гремел и перекатывался тише.
Осталось всего шесть таблеток. Я опускаю крышку унитаза, чтобы сесть. Засовываю обратно в пузырек две таблетки – на одну меньше, чем следовало бы.
Снова закрываю глаза в ожидании, пока таблетки растворятся в крови, как микроскопические песчинки. Пытаюсь вызвать в воображении хоть какой-нибудь образ Лиззи. Девушки с браслетом. Обе зловеще молчат. Но разве не этого я добивалась? Чтобы таблетки их заглушили?
Старая ванна на ножках наполняется водой, хотя слив открыт. Когда я выключаю душ, голосов больше не слышно, ни внутри, ни снаружи.
Я задергиваю все шторы и занавешиваю все портьеры, приглашая тени сгуститься. Этому дому требуется по крайней мере трое гиперактивных детей и одна слюнявая собака, чтобы отпугнуть клаустрофобию. Или одна-единственная, аккуратно поднесенная к керосиновому шлангу спичка.
Я выкладываю на кухонный стол маркер и рабочий блокнот.
Включаю компьютер. Составляю график на следующие несколько дней, словно прокладываю курс для планеты, которая вращается по расширяющейся орбите. За компьютером я охочусь. Записываю все, что приходит в голову про Лиззи Соломон и ее окружение, пока границы моего мира не начинают размываться.
Приковыляв в спальню, падаю на нерасстеленную кровать. Цепочка на шее натягивается, словно кто-то сильно за нее дергает. Один из острых металлических концов звездочки впивается в кожу. Я вожусь с застежкой, слишком тоненькой для любого человека, кроме моей сестры с ее длинными ногтями.
Сдаюсь. Звездочка падает мне на грудь, горячая и плоская. Такое ощущение, будто она накаляется изнутри, чтобы заклеймить меня, пока я буду спать.
Никки Соломон – мой будильник, который звонит в 9:04 утра.
– Какого черта? Ты считаешь, моя дочь жива? Разве не я должна была узнать первой? Вместо того, чтобы выслушивать это от тетки с сеточкой на голове, которая утром ставила мне на поднос недопеченный омлет из яичного порошка?
– Никки…
Я мысленно стираю липкую пленку с мозгов, сожалея, как всегда наутро, о вчерашней лишней таблетке. Не могу поверить, что проспала так долго, безнадежно отстав от плана и плавая, словно рыбка-крекер, в густом супе ее гнева.
– Ты мне тут не «никай». Не хочу слышать никаких оправданий. Ты скормила эту новость тому мудаку из «Твиттера». – Пауза. – Она действительно жива?
У нее срывается голос. Я не знаю, верить ли в ее искренность.
– У меня нет никаких физических доказательств, только моя… интуиция. – Я быстро просыпаюсь. Размышляю, рассказать ли ей о таинственной девочке с горячей линии. Решаю, что не стоит. – Джесс Шарп до сих пор считает, что ты замешана в этом деле вместе с твоим парнем, Челноком. Так что с той стороны тоже есть движение. Наверняка и ты считаешь, что Челнок замешан, иначе не стала бы передавать мне ту записку шрифтом Брайля. Или ты мною манипулируешь.
– Ты и понятия не имеешь, какие творческие усилия приходится прилагать, чтобы передать отсюда хоть что-нибудь. Что касается Челнока, то половину времени я думаю, что он жив. Выполз из озера и преспокойно меня бросил. И да, что он украл Лиззи. Вторую половину времени я вижу его в аду, он заперт в клетке, а Лиззи – ангел, который решает, кормить его червями или тараканами. Тут я сомневаюсь. Я хотела, чтобы ты сама во всем разобралась, а не путалась в извращенных полицейских теориях, из-за которых я здесь сижу.
– Я так понимаю, Челнок был очень груб.
– Я… кажется, я была влюблена. Думаю… теперь я думаю, что он мог быть причастен к похищению. Я позвонила ему в тот день, потому что он не явился, чтобы по-быстрому отыметь меня в буфетной. С утра по понедельникам у нас было так. Я оставила дверь открытой.
– А Лиззи была на кухне.
– Ну, не совсем. Я была на кухне. Стояла в буфетной. У Челнока были свои причуды. Я должна была ждать его голой в полной готовности. Но он не явился. Я позвонила узнать, не отменилось ли наше свидание. На самом деле мне даже ответил не он. Его мать. Сказала, что он, вероятно, забыл телефон, а она убирается в его квартире. Может быть, он не хотел, чтобы люди знали о его местонахождении. У него всегда был с собой одноразовый телефон и немного героина. Снабжал приятелей по родео. Жизнь у них не сахар, неделями в разъездах.
Она рассказывает, как ждала этого садиста голая, в буфетной, где хранится свинина и фасоль, как будто в этом нет ничего особенного.
В моей голове гудит ложь, которую Никки сказала полицейским и десять лет позволяла этой лжи длиться. Она снова звонит мне по разовому телефону без идентификационного номера. Но сейчас все по-другому. Никки больше ничего не скрывает. Думаю, она дорого заплатила, чтобы уединиться в укромном уголке с размазанной по стене ДНК. Не сомневаюсь, как только она отключится, сразу же раздавит трубку ногой.
– Где была Лиззи?
Мой голос звучит на высоких децибелах в глухой пустоте утра.
– Не знаю, понятно? Рядом. В последний раз, когда я ее видела, она играла с куклой в башенке. Или, может быть, на заднем дворе. Но ворота были заперты.