Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Охранница уже нависла надо мной и шепчет в ухо:
– Если вы еще раз встанете с места, я не стану вас выводить, я выведу дочку Шоны вместе с тетей, которая ее привела. И на месяц вычеркну их из списка посетителей. Вы меня поняли? Я накажу не вас, но и вас тоже.
На бейджике написано имя: «Миша Вествуд». Миша конфискует четвертаки и возобновляет хождение по кругу, как только мое желтое платьице послушно возвращается на место.
Я снова смотрю на дверь.
Когда Николетт появляется, я ее не узнаю.
Решаю, что эта женщина направляется к посетителям в конце комнаты, но она плюхается на стул напротив меня.
И даже тогда я открываю рот, чтобы сказать: вы ошиблись.
– Привет, Буше. – Она произносит мою фамилию совершенно правильно. – Добро пожаловать на мою гору.
Мать Лиззи больше не холодная техасская блондинка с осиной талией на свадебной фотографии в досье и не изможденная женщина, нарисованная жесткой и неумелой рукой во время судебных заседаний.
Ее каштановые волосы блестят и слегка вьются, у нее худощавые мускулистые руки и торс, а улыбка такая натянутая, что напоминает жуткую татуировку.
Ее взгляд скользит по женственным перламутровым пуговицам на старом кардигане Бридж.
– Что-нибудь скажешь, Буше?
– Я бы сказала, рада знакомству, Николетт, но твое приглашение было не слишком вежливым.
– Здесь я Никки. Всякие «етты» тут неуместны – звучит так, как будто твоя киска хочет приманить самых отчаянных тюремных самок. Что нового?
– Нового? Видишь ли, Никки, копы тебя слушают. А стукачка практически с тобой спит.
Не с этого я собиралась начать разговор.
– Должно быть, это Элейн. Ее койка у другой стены моей кирпичной каморки. Иногда мы доставляем друг другу удовольствие.
– Ты знала?
Она пожимает плечами:
– Я адвокат. Мой отец был окружным прокурором в Луизиане, и не самым честным. Я научилась всему, когда он перекидывал меня через колено, а прут с дерева на заднем дворе велел выбрать и срезать самой. Я знаю все их трюки. Еще они…
– Они могут слушать нас прямо сейчас. Есть такое устройство с лазерным лучом, которое считывает звуковые колебания. Или зашили тебе что-то в подгибку брюк. Или прицепили под стол.
Я хочу просунуть под стол руку, но она хватает меня за плечо.
– Не надо. – В ее голосе настойчивость.
– Второй страйк. – Охранница Миша нависает прямо над Никки и сбрасывает ее руку с моего плеча.
– А за что был первый? – интересуется Никки с невинным видом.
– Спроси у Солнышка.
Миша удаляется, чтобы разнять обнимающихся за два столика от нас. Никки пожимает плечами.
– Мы можем только подержаться за руки, – говорит Никки. – Но об этом после. Ты хорошо себя чувствуешь? На вид ты настоящий параноик.
– Неужели?
– Это Джесс Шарп так тебя заводит? Слыхала, он вернулся к моему делу. Думает, что заставит меня признаться в убийстве ребенка, если засунет язык мне в ухо, что он несколько раз уже проделывал. Метафорически, разумеется. С такими, как он, я трахаюсь. И он знает, что я трахаюсь с такими, как он, – эти ребята ведут себя так, словно вот-вот кого-нибудь грохнут. Одна девчонка, которую он помог засудить, говорила, что думала, будто он влюблен, пока Шарп не защелкнул на ней наручники. И даже тогда сомневалась. – Никки наклоняется ближе: – Я слышала, его отстраняли. Напортачил на месте преступления. Девушка все еще числится пропавшей без вести. Но зачем я тебе это говорю? Ты ж у нас гребаный экстрасенс.
Последние два слова произнесены так тихо, что мне приходится читать по губам.
– Я предпочла бы, чтобы меня не называли гребаным экстрасенсом, – огрызаюсь я в ответ.
Никки оглядывается по сторонам, с преувеличенным драматизмом тыча себя в губы. Обнимавшихся выводят, обе охранницы на миг отвлеклись.
– Тут нельзя ругаться. Если бы они услышали, у тебя был бы третий страйк – и на вылет. Не думала я, что ты такая. Держи себя в руках. У нас мало времени. И у тебя злой голос.
– Потому что я злюсь. Ты мне угрожала. И я два с половиной часа ехала в это чистилище ужасных решений с Джессом Шарпом на хвосте.
Никки широко раскидывает руки, обнимая комнату:
– Ты что-то имеешь против людей, совершивших ошибки? Думаешь, ты лучше нас?
– Так вот что это было? – холодно спрашиваю я. – Ошибка? Убийство твоей дочери – ошибка?
Я выпускаю ей кишки прямо под настороженным взглядом Миши. Мне нужно самой почувствовать эту часть Никки. Чтобы убедиться в ее невиновности. Убедиться, что Лиззи – не выдумка, которая растает в тенях, если я проглочу две маленькие таблетки.
– Я усадила бы за праздничный стол на День благодарения любую в этой комнате вместо тех сучек из загородного клуба, которые от меня отреклись, – шипит Никки.
– Ты же не хочешь сказать, что здесь обрела новых друзей, – спокойно замечаю я.
Она наклоняется над столом чуть ли не до середины, в дюйме от нарушения правил:
– Ничего подобного. Половина здесь считает меня лайтовой версией Дарли Рутиер, потому что я убила одного ребенка, а не двух. Они думают, что мне самое место в камере смертников вместе с другими детоубийцами, с убийцей их любимой Селены и женщиной, которая проткнула восьмидесятилетнего мужчину ножом для нарезки овощей, а еще мясницким ножом и вилкой, а потом засунула ему в глотку на пять дюймов футовый штырь от лампы. И все же я предпочла бы съесть хороший стейк с кровью вместе с кем-то из них, чем с моей соседкой, которая объявила всем, что слышала, как я замуровываю в стену своего мертвого ребенка.
Меня трогает горькая, карикатурная гримаса на ее лице. Слова, которые она выделяет. Ее ярость. Не верится, что когда-то эта женщина умела контролировать свои чувства. Это не прошло мимо внимания присяжных и едва не зашвырнуло ее в камеру смертников. Не хватило голоса одного сомневающегося, сторонника соблюдения гражданских прав, чтобы отнять жизнь Никки – одной из немногих женщин, которых обходительный и учтивый Техас возжелал подвергнуть казни.
– У нас есть название для женщин, приговоренных к смертной казни. – Она выплевывает слова прямо в меня. – Мы зовем их Бонни, как в «Бонни и Клайде». Я не Бонни. Я невиновна.
И кто теперь злится, думаю я. Неожиданно перед глазами возникает картина. Я закрываю их, прекрасно понимая, что это не только не сотрет ее, но сделает отчетливее по краям.
– Ей было всего двадцать три, – тупо замечаю я.
– Бонни Паркер? Похоже на то. Она только-только успела повзрослеть, когда ее застрелили. А в восемнадцать или девятнадцать встретила Клайда Барроу и влюбилась. Это один из немногих фильмов о насилии, которые нам здесь показывают. В воспитательных целях.
– Я говорю про девушку, убившую старика. Ту, что сидит в камере смертников.
– Бриттани Хольберг? Она давно не молоденькая. Ей пятьдесят. Проведи-ка расследование.
– Я не знала ее имени. И ничего не расследовала. Но я знаю, что она использовала вилку, нож для нарезки овощей, мясницкий нож и штырь от лампы, – говорю я. – А еще она проткнула его ножом для грейпфрута. Почти уверена, на той же неделе старик воспользовался им как ножом для бумаги, вскрывая конверт. Я даже могу разобрать обратный адрес.
– Она была стриптизершей. Он хотел секса.
Я снова закрываю глаза.
– Эй, Буше, вернись. Давай обратно. Иисусе. Открой глаза. Зачем мне эта бесполезная информация о деле, на которое мне плевать и которое ты видишь в этой темной паутине?
Я позволяю конверту в моем воображении уступить место другому образу. И только тогда открываю глаза.
– Ты ткнула кому-то большим пальцем в глаз из-за синего желе.
Это не обвинение, просто констатация факта.
– Тоже мне новость! Да тут все об этом знают.
– Пока ты это делала, в голове у тебя звучала песня «Рождество в синем цвете».