Тайна двух лун (СИ)
Старика до сих пор разбирала досада, но ему не оставалось другого, как принять моё приглашение отметить Рождество в клинике: вернуться в Англию к сочельнику он бы уже не успел. Компанию нам составил один пожилой немец, приехавший в «Голубой Лес» навестить свою жену, пациентку Арольда, которая по состоянию здоровья не могла поехать на праздники домой. Мы немного поговорили о погоде, политике, местных нравах и прочих толком не интересующих никого из троих вещах, затем немец стал клевать носом и тихо засопел, а Бейтс начал допытываться у меня, каковы успехи в лечении Патрика. Я в общих словах рассказал ему о наших достижениях, и наконец разговор зашёл об «извращённых» пристрастиях молодого человека, коими отец именовал писательство и преступную любовь.
– Поймите, мистер Бейтс, я не могу принудительно лечить вашего сына от того, от чего он не хочет лечиться, – сказал я, пытаясь пробить стену условностей, которой огородил себя консервативный аристократ. – Это не алкоголизм и не белая горячка, не агрессивное поведение. Эти его склонности не представляют угрозы для общества, поэтому только пациент может решить, желает ли он избавиться от своих пристрастий или нет. И если гомосексуальность я ещё могу считать отклонением и лечить при согласии Патрика, то его писательское призвание, увы, неизлечимо.
– Но он мой единственный наследник! – возмутился слегка захмелевший от виски Бейтс, и его борода затряслась от негодования. – Я хотел ввести Патрика в состав акционеров Большой западной железной дороги! Вы представляете, какой выйдет скандал, узнай партнёры о его порочности? А это дурацкое сочинительство? Ну мы же с вами понимаем, доктор, бессмысленные писаки не способны дать никакого заработка.
– Здесь я могу с вами поспорить… – возразил я. – Патрик пишет весьма занимательные книги…
– Умоляю вас! Не Диккенс же он, ей-богу! Да и какой из писателя делец? Его же сожрут конкуренты и не подавятся!
– Единственное, что могу посоветовать вам, мистер Бейтс, – это принять сына таким, какой он есть, – сказал я с осознанием того, что нагнетаю на себя немалые проблемы с Арольдом. – Возможно, тогда Патрик сблизится с вами и сам захочет помогать вам в ведении дел.
– Эх, – досадливо махнул рукой железнодорожник, расплескав при этом виски, – пока его голова забита писательской ерундой и порочными помыслами, в делах он совершенно бесполезен. Сестра Патрика понимает в них больше, чем он – вот у кого расчётливое чутьё и коммерческая хватка. Любого проныру за пояс заткнёт.
– Так почему бы вам не ввести в правление её саму?
– Женщину? Да вы смеётесь! – воскликнул Бейтс, глядя на меня с негодованием.
– Вовсе нет, – невозмутимо ответил я. – Сейчас женщины с большим успехом проявляют себя в исконно мужских областях…
– Ну уж нет, – прервал он меня, весь сотрясаясь от возмущения, – я не потерплю этих суфражистских разговорчиков! Эмансипация женщин и прочий бред… И этому человеку доверили лечение моего сына! Доктору Арольду придётся объяснить мне это обстоятельство!
– Патрик поступил к нам с белой горячкой, от чего успешно вылечился, – заметил я хладнокровно. – А в остальном каждый доктор может иметь собственные убеждения, которые никак не влияют на ход основной терапии.
– Вы врач и должны быть образцом морали, а не разносчиком новомодных идей! – Бейтс поднялся и, демонстративно стукнув пустым стаканам о столешницу, спешно вышел из гостиной.
Громкий звук разбудил задремавшего у огня немца, он на секунду поднял на меня сонный, осоловелый взгляд и снова засопел.
Глупо получилось. Я усмехнулся про себя. Не стоило затрагивать тему эмансипации… Кто тянул меня за язык? Теперь проблем с Арольдом не оберёшься… Ну и бог с ним. Разве это единственная моя беда? Я допил виски под ровный храп немца и ушёл к себе в кабинет.
Ещё никогда я не встречал сочельник с таким грузом на душе. Мне не только светило увольнение – теперь я знал, что один могу помочь Лиз, хотя толком ещё не представлял, как именно. Сегодня мы были с ней так близки – всего лишь на расстоянии обеденного стола, но вместе с тем казалось, будто между нами пролегла непреодолимая пропасть…
Мне не хотелось возвращаться в свою пустую квартиру, и я решил заночевать прямо в кабинете, на диване. Возможно, сказались вино, выпитое за ужином, и две порции виски – усталость сморила меня. Ещё какое-то время я сидел в кресле у камина и смотрел на блики пламени, размышляя о мистериях Юнга и своих визуальных странствиях в загадочный затопленный мир.
Было поздно. Я снял пиджак, сбросил ботинки и подошёл к умывальнику. Прислуга несколько раз в день наполняла фарфоровый таз тёплой водой, но она, конечно же, давно остыла. Зеркало, висевшее над туалетным столиком, отразило моё уставшее и осунувшееся лицо. Куда делся тот блестящий и перспективный молодой врач, который красовался в нём ещё полгода назад? Я зачерпнул полную пригоршню и плеснул её себе на голову, желая смыть алкогольную усталость и тревожные мысли, затем снова потянулся было за водой, но вдруг руки инстинктивно одёрнулись, и меня повело в сторону. Хватаясь в панике за предметы, я упал на подвернувшийся рядом секретер. Из таза сочилось что-то живое. Некая прозрачная субстанция, в желейной массе которой вдруг появились… глаза.
Я спешно вытерся рукавом и несколько раз плотно сжал веки, но видение никуда не исчезло. Неужели два бокала виски способны вызвать такие галлюцинации? Хватая ртом воздух, я сполз на стоявшее рядом кресло. Существо из умывальника росло на глазах и подрагивало, как холодец, а два чёрных кукольных зрачка жадно пожирали меня и будто бы наслаждались произведённым эффектом.
– Что за чертовщина? – пробормотал я, дотронувшись до своего лба: он был холоден, как лёд.
– Боишься, доктор? – проронил клокочущий голос из образовавшейся в желейной массе воронки.
Боялся ли я? Да у меня буквально кровь застыла в жилах, но не только от вида этого чудовища, а скорее от осознания собственного безумия. Я принялся перебирать в голове подходящие диагнозы и тут вдруг увидел себя в зеркале. Лицо моё побелело, как мел. Кажется, я дрожал. Был в отражении и таз с водой, но слизкое существо в нём не отображалось.
– Кто т-ты? – выдавил я из себя.
– Я олицетворение твоих страхов, – проклокотало чудовище, и вдруг стало прямо на глазах принимать человеческое обличие, как бесформенный кусок льда превращается в изящную скульптуру. Сверху и по краям обозначились длинные линии волос, меж них – овальное лицо, на котором возникли нежные губы и миндальный разрез глаз. Не успел я бессознательно потянуться за прекрасным видением, так напоминающим Лиз, как оно снова стало стремительно меняться. Чётче выступили скулы, истончился овал лица, ещё больше удлинились волосы – передо мной была она, настоящая Аламеда, такая, какой я однажды видел её в своём сне.
– Оставь меня, доктор, отпусти моё сознание, – сказала она омерзительным гортанным голосом слизкого чудовища. – Теперь ты видишь, на что я способна, и, если появишься в моём новом мире хоть раз, я приду ещё, но уже не к тебе, а к той, которую ты любишь. Она взглянет на саму себя, своё неотступное видение в этом мерзком обличии…
– Нет, не смей, не трогай её! – прокричал я, испугавшись за Лиз ещё больше, чем за себя, но Аламеда стала растворяться, черты её лица сглаживались, и вскоре передо мной опять была бесформенная масса с глазами, которые ещё какое-то время жадно таращились, словно высасывая своим бездонным ртом весь объявший меня ужас.
Следом желейная субстанция снова затянулось обратно в таз и через мгновение я уже трогал дрожащими пальцами обычную холодную воду. И вот тут меня объял втрое больший страх, чем тот, что я испытывал секундой ранее. Нет, я не был безумцем, теперь я уверился в этом. Точно так же, как не была безумна Лиз. В один миг я понял, что ей никогда не поможет психиатрия. Не спасу её ни я, ни Арольд, ни Шварц-Гаус, ни таблетки, ни сеансы гипноза в лесу, потому что с медицинской точки зрения она совершенно здорова! Не болезнь овладела моей Лиз, а нечто потустороннее. То, чему наука никогда не найдёт объяснения, поэтому бесполезно искать помощи в медицинских трактатах – психиатрия здесь бессильна.