Выбор (СИ)

«Заткнись! Я не ревную!»
«Просто скажи ей!»
«О чем?»
«Поговори с ней, как человек, а не животное».
ААААА! Снова бьюсь лбом и выжимаю газ. Как только выезжаю на главную дорогу, приходит сообщение. От нее.
«Ненавижу тебя! Исчезни из моей жизни».
И я даже слышу, как она орет эти слова, вижу ее прекрасное лицо в момент гнева: подрагивающие ресницы и тонкие губы, распахнутые зеленые глаза, мечущие ядовитые стрелы, воинственно сжатые маленькие кулачки. Исчезнуть? Нет, малышка, этого я тебе обещать не могу, слишком мне вкусно, чтобы отказываться от десерта.
***
Она сегодня опять работает. Я узнал. Как чертов сталкер уже третий час караулю ее на стоянке Центра. Я не знаю, во сколько она освободится, поэтому покорно жду. Мне ж, блть, больше нечем заниматься в воскресенье вечером.
«А зачем?» — вновь разговариваю с собой.
Вот и я думаю, зачем?
Возможно, они с братом сегодня опять встречаются, и я своим глазами смогу увидеть эту вожделенную парочку.
«А дальше что?»
А дальше….Черт…Я не знаю, не знаю!
«Просто ты хочешь увидеть ее!»
Нет!
Это была плохая идея притащиться сюда. Да! Я — идиот! После вчерашнего она меня видеть не захочет. Надо валить. Завожу мотор и последний раз бросаю взгляд на центральный вход огромного комплекса.
Она выходит вместе с какой-то девушкой и обе, понуро опустив плечи, плетутся в сторону остановки. Не поднимая голов, о чем-то переговариваются, изредка обмениваясь усталыми улыбками. У обоих измождённый вид. Девушки идут медленно, никуда не торопясь, не обращая внимания на окружающих.
Рассматриваю девчонку: легкий летний сарафан темно-синего оттенка, в руках тонкий пиджак, незатейливые белые кеды и собранные в пучок волосы. Отсутствие макияжа и оттенок печали на ее лице делает эту девушку совсем юной, беззащитной и болезненно-уязвимой. Не знаю, как это работает, но сейчас я ощущаю что-то давящее и тяжелое в груди, сродни тому, что, возможно, сейчас чувствует она.
Зеленоглазая настолько глубоко погружена в собственные мысли, что даже не замечают мою яркую машину на парковке Центра. Девушки останавливаются на остановке и вглядываются в номер подошедшего автобуса. Молниеносно срываюсь с места, чтобы не дать девчонке удрать от меня.
Автобус не торопится отъезжать от остановки, а я дико тороплюсь занять его место. Я же говорил, что терпение-не самая моя сильная сторона? Поэтому вызывающе-нагло жму на клаксон сигнала своего Камара и моргаю автобусу фарами. Пусть сваливает нахрен. Несколько зевак на остановке пялятся в мою сторону, и от девушек тоже не укрылось мое маленькое хамское представление.
Кряхтя и заваливаясь на один бок, автобус не спешно отъезжает от остановки, а я паркуюсь вместо него рядом с рыжей. Открываю окно и салон моментально наполняется душным, горячим воздухом. Контраст уличной температуры и прохладой моего салона вызывает неприятное ощущение сдавленности и удушья.
— Садись, — мне приходится повысить громкость, потому что уличный дорожный шум перебивает мой голос.
Зеленоглазая дерзко хмыкает и отворачивает свою бедовую голову. Зато ее подружка заметно оживилась и больше не выглядит несчастной. Кокетливо улыбается и поправляет свои сухие безжизненные волосы. Мимо, милая, я не по твою душу.
— Садись. В. Машину, — чеканю каждое слово.
Меня порядком начинает выводить из себя эта ситуация, потому что сзади меня подпирает другой подошедший автобус и сейчас делает то же самое, что минутой раньше делал я: истошно басит сигналкой.
— Я с тобой никуда не поеду. Отстань от меня.
У нашего шоу собралось достаточно много зрителей, что изрядно подбешивает.
— Сядь или я тебя сам посажу, — зверею я, — но тебе это не понравится.
— Думаешь напугал? А когда мне что-то от тебя нравилось?
Так значит?
Ну всё, мелкая, пиздец тебе! Сама напросилась.
Выскакиваю из тачки и за пару секунд оказываюсь рядом с Ведьмой.
Ее спесь мгновенно испаряется, а на ее место приходят страх и неверие. Под звонкий визг и ошарашенные взгляды свидетелей драмы, хватаю заразу за талию и утягиваю в машину. Одной рукой удерживаю ее непослушные руки, а второй пытаюсь пристегнуть эту истеричку. Она брыкается, сопротивляется и сыплет в меня милыми ругательствами. Но из ее сладкого ротика они получаются слишком нежными, что заводит нешуточно.
 
Пока катастрофа пытается отстегнуть ремень безопасности, быстро обегаю машину, прыгаю в салон и блокирую двери. Всё.
Гневно смотрит друг друга, шумно дыша.
Мимо проезжает тот самый сигналящий автобус, с водительского места которого слышу отборный мат. Совсем не мило.
Откидываю голову на сидение, прикрываю глаза ладонью и начинаю тупо ржать. С одной стороны орущая на меня девчонка, с другой — автобусный водила, плюющий в меня проклятиями. Филатов, ты просто редкостный козел!
— Больной, — бубнит зеленоглазая и опускает стекло, — Вик, извини, я перезвоню потом.
Закрывает окно, складывает руки на груди в защитном жесте и смотрит прямо в лобовое. Ее дыхание глубокое, шумное, частое. Скулы шевелятся, а губы сомкнуты в тонкую линию. Злиться, малышка.
Выезжаю на дорогу и еду просто вперед.
— Ненавижу тебя, — ну наконец-то!
Слишком долго молчала, я уже переживать начал.
— Знаю.
Она разворачивается ко мне и всматривается в лицо. Ловлю ее взгляд и весело подмигиваю.
Она качает головой и прикрывает глаза.
— Весело тебе? — прищуривается.
— Нормально, — пожимаю плечами.
— Нормально? — переспрашивает она, — нормально? Это всё НЕНОРМАЛЬНО! — последнее слово орет мне в лицо. — Ты опозорил меня перед коллегой. Завтра все будут судачить об этом. Господи, как стыдно, — она прикрывает лицо ладонями и ложится головой на сумку.
— Надо было сразу садиться, когда я просил.
— Просил? В том то и дело, что ты не умеешь просить. Ты приказываешь, — орет истеричка.
Молчу. Да! Я не умею просить! Не научили! Я вырос в категоричных «должен» и «обязан». Отец отдавал приказы, не терпящим возражения тоном, поэтому просить было бесполезно. На любую просьбу я получал один и тот же вопрос — «А что ты для этого сделал?». Я перестал просить. Навсегда. Не спрашиваешь — не получаешь отказ, вроде как удобно всем.
А потом происходит то, к чему я не был готов априори. Она начинает реветь. Не просто плакать, а горько, навзрыд, громко реветь, захлёбываясь собственными слезами. Я ненавижу слезы. Насмотрелся в свое время на мать. Слезы — это именно то, что не подвластно контролю и пониманию. Я боюсь слез, боюсь беззащитности и уязвимости в этот момент. Слезы — это слабость, и только сильный человек может ее так открыто обнажать. Слезы пугают, поэтому рефлекторно хочется защититься. А лучшая защита-нападение. Поэтому слезы вызывают приступ агрессии, я злюсь, да. Я орал на мать во время ее истерик, а она еще сильнее тонула в собственном отчаянии.
И вот сейчас я должен наорать на нее, нагрубить, встряхнуть, сделать хоть что-то, чтобы она не плакала, а я не могу. НЕ МОГУ!!!
Вместо этого я паркуюсь под запрещающим знаком, отстегиваю свой и ее ремни безопасности, притягиваю к себе и качаю. Качаю, как маленькую девочку. Она утыкается макушкой мне в грудь и жалобно всхлипывает, а я вдыхаю медово-яблочный аромат ее волос и улыбаюсь. Я дурак, я знаю.
— Сашка, — само по себе вылетает из меня, и мы оба вздрагиваем. Она поднимает на меня свои красные, заплаканные глаза и удивленно смотрит.
Я никогда не называл ее по имени, даже в своих мыслях. Намеренно хотел обезличить, обидеть, задеть. Ворох унизительных прозвищ, и ни разу по имени. Почему — то считал, что обращение по имени-слишком лично, глубоко, интимно. Это другая ступень отношений, где есть доверие, близость, забота… Мой личный возведенный барьер, переступив который, обратной дороги не будет.
Ты переступаешь этот барьер, Филатов? Ты уверен?
Я не знаю. Но чувствую, что так правильно.