Выбор (СИ)

В тот же самый вечер мне позвонила рыдающая мать. Новость, что мой брат попал в страшную автодорожную аварию я принял равнодушно. Еще под действием утренней эйфории, я не совсем различал степень случившегося. Но когда позвонил отец и приказал срочно явиться домой — я сполна ощутил панику, страх и чувство безысходности. Но тогда я еще не знал, что этот день будет последним, когда я прыгну в бассейн, как профессиональный спортсмен.
В тот роковой день мои родители так и не узнали, что меня отобрали в состав олимпийской сборной. Да впрочем, не узнали они и потом. Потому что до меня опять не стало никому дела.
*Крепатура — синдром отсроченной мышечной боли.
Три сложнейших операции перенес мой старший брат. Мать убивалась горем, не переставая истерить и молиться. Отец же старался держаться хладнокровно и сдержанно, но всё чаще я стал видеть его агрессивным, нетрезвым, с холодным стеклянным взглядом. Каждый справлялся с эмоциями как мог. Я же испытывал противоречивые чувства: мне было жаль брата, как бы не складывались наши отношения, но мы не чужие друг другу люди и такого не пожалеешь даже злейшему врагу. В душе я сочувствовал брату, но мыслями был там-со своей командой по плаванию.
Меня искали, обрывали телефон, ставили ультиматумы, угрожали, упрашивали. Мой тренер несколько раз приезжал к нам домой, пытаясь достучаться до отца и отпустить меня на сборы, рассказывая тому, каких трудов мне стоило оказаться в сборной команде, но каждый раз встречался с отрешенным взглядом отца и неконтролируемыми истериками матери.
Меня ломало и выкручивало, когда вместо тренировок я проводил время под дверью реанимации. Пару раз срывался, встречая гневный поток ругательств, потому что вместо того, чтобы горевать со всеми, я думал, как скорее покинуть дом и приступить к тренировкам.
Я пропускал тренировки, терял форму, время и терпение. Мой психологический настрой начал сбоить, раздирая изнутри, порождая безумства и помутнение рассудка. Когда брат впал в кому, я начал молиться, просил Бога и всех святых, чтобы он скорее поправился и отпустил меня к мечте, так неумолимо утекающей от меня. В тот момент я желал его выздоровления, кажется, больше него самого, одержимо дежурил в реанимации, боясь пропустить малейшие изменения.
Но чуда не произошло. Меня больше не искали и не звонили…меня просто исключили из состава участников Олимпийских игр…
Думаю, боль, которую испытывает человек в сознании при ампутации какой-либо конечности, схожа с той, которую я испытал в тот момент, когда тренер сказал: «Прости, сынок, но ты больше не в команде. Мне жаль». Шок, на грани безумства, непринятие, неверие, обида, страх, злость, гнев, собственное бессилие…Кажется, в тот вечер я плакал, выл, как израненный зверь, сотрясаясь лихорадкой, чувством никчемности и нежеланием дальше жить…Больше не в команде….БОЛЬШЕ НЕ В КОМАНДЕ….Эти слова еще долго звучали в моей голове, пока не пришлось их вытравить ненавистью к себе, брату, отцу и всему несправедливому миру.
33.
Саша
Я вижу, что Максим закрывается от меня. Его задумчивый, долгий взгляд красноречивее всего. Определенно, эти кольца значат для него гораздо больше, я — психолог, и вижу, что его что-то гнетет.
Я понимаю, что Максим не собирается пускать меня в свои мысли, ставит защиту, блокирует. Он сам мучается, страдает от разъедающей внутри кислоты. Возможно, я смогла бы ему помочь, но захочет ли он этой помощи?
Максим-жесткий, агрессивный, сложный человек и порой я его боюсь. Но я уверенна, что в нем осталось что-то человечное, доброе, спрятанное под семью замками. А вот почему он это прячет — вопрос. Но мне очень хочется узнать, залезть в его голову и навести там порядок.
— Даже не пытайся, — словно прочитав мои мысли, шепчет Максим. — Со мной это не прокатит.
Вот об этом я и говорю. Я боюсь его, меня пугает эта его удивительная способность — читать мои мысли. То, что хочется сделать мне, удивительно получается у него — пробираться в мою голову, при этом блокируя все входы-выходы в свою. Иногда мне кажется, что из нас двоих психолог именно он.
 
— О чем ты? — делаю невинный вид, будто не понимая смысл сказанного.
— Ой, вот не надо. Выключай психологичку, — Максим приподнимается, отчего моя нога, заброшенная на его бедро, скатывается, а голову, покоящуюся на его широкой груди, приходится переложить на свою подушку. — Лучше сделай кофе.
Вот так, Жукова. А что ты хотела? Что этот самоуверенный павлин сейчас вывернет перед домой душу, упадет на колени и признается в светлых чувствах?
Я прекрасно вчера понимала, когда ложилась с ним в постель, что утро принесет разочарование, но я не жалею. Никакой неловкости я не ощущаю, никакого стыда, никакой обиды. Мы — друг другу никто и никем останемся. А прошедшая ночь — всего лишь приятное недоразумение. Поэтому я встаю в след за Максимом, обвожу глазами комнату в поисках нижнего белья. Я абсолютно обнажена, но стесняться уже поздно, ведь мы видели друг у друга всё. Максим в боксерах, лениво наблюдает за моими поползновениями, когда я на коленках ползаю по ковру. Мои трусы забились каким-то образом под диван и мне приходится встать на четвереньки, оттопырив кверху зад, чтобы достать злополучные стринги. Чувствую, как мои ягодицы обжигает взглядом, отчего по всему телу пробегают горячие мурашки. Я не успеваю подняться, как ощущаю теплое прикосновение ладони: сначала легкое поглаживание, потом слабый шлепок. Вскрикиваю, когда чувствую упорное давление руки между лопаток, призывающее прогнуться в спине. И я подчиняюсь. Если разовую акцию решили продлить, то я непременно собираюсь ею воспользоваться, ведь неизвестно, когда еще мне выпадет такой шанс.
Желание растекается ртутью, собираясь в один плотный комок внизу живота. Понимаю, что со стороны выгляжу вызывающе-пошло, но мне плевать, надоело быть сильной, хочу слабовольно подчиниться и получить свою порцию удовольствия.
— Максим! — вскрикиваю я, когда ощущаю первый толчок.
Почему с этим чертовым мерзавцем все ощущения на грани? Если боюсь, то до подкашивающих ног, если злюсь, то до скрежета зубов, если смеюсь, то от всей души, если ненавижу — всем сердцем, если хочу, то до изнеможения. Все чувства обострены, все прикосновения как иглы: острые, колкие, болезненно-мучительные. Мне хочется кричать, но я тихонечко стону, утыкаясь лбом в сидение дивана.
Может это действие гормонов в следствие долгого отсутствия мужчины? А как иначе объяснить то, что со мной происходит? Почему мое тело так отзывается его умелым рукам? Льнет к нему, ласкается. Мы же не перевариваем друг друга с самой первой нашей встрече, а сейчас как ненормальные готовы сожрать друг друга.
— Кричи, — ощутимо шлепает меня по ягодицам Максим.
Как он это делает? Какой-то специальный радар настроен на меня? Или он тоже ощущает эту потребность? Тогда я не буду сдерживаться, только не с ним. И я кричу, бессовестно, неприлично-вульгарно, но так правильно.
***
— Завтракать будешь? Я сварила кашу и гренки пожа…
— Только кофе.
Максим выходит из ванной комнаты полностью одетым. Его лицо по-прежнему мрачное и недовольное.
Не знаю, чего ты ожидала, Саша, когда варила эту кашу и опять расставляла чашки от маминого сервиза. Что вы после умопомрачительного секса сядете завтракать как милые голубки? Я не должна обижаться, не должна чувствовать вот этого саднящего чувства горечи, но оно есть и мне это не нравится.
— Хорошо, — стараюсь вести себя невозмутимо и сдержанно.
Максим снова садится на мое место и что-то печатает в телефоне.
— Тебе с молоком или без? — спрашиваю ненавязчиво, спокойно.
Максим поднимает голову, смотрит на меня так, будто не расслышал вопроса, слегка прищуривая глаза.
— Я спросила, с молоком или без.
— Черный, — возвращается обратно к своему и телефону. — С одной ложкой сахара.