Антология советского детектива-36. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)
Убранство горницы тоже было не совсем обычным. Переодеваясь, Соловьев с удивлением разглядывал персидские ковры по стенам, резную горку с посудой, старинные с высокими спинками дорогие стулья, белую вышитую по углам скатерть на столе, и уж совсем немыслимый в этой глуши роскошный, лоснящийся мягкой кожей диван.
— Прошу, друже, к столу, — старик говорил по-русски, лишь изредка вставляя в речь полюбившиеся украинские слова. — Стакан первача, а потом горячего чая с малиной — первейшее дело от простуды.
— Богато живете, — не удержался Соловьев.
— Зовут меня Андреем Степановичем, — как бы не слыша гостя, продолжал хозяин. — Кому не нравится, называют паном Мачульским. Ну, а иные и вовсе кличут Водяным.
Лейтенант вспомнил, что встречал эту кличку в показаниях Сокольчук, которые давал ему читать подполковник Ченцов. Предположительно Водяной был белогвардейским офицером, имевшим родовое поместье где-нибудь на берегах Западного Буга. Видимо, после проигранной польской кампании он по каким-то обстоятельствам не смог выехать за границу. Укрылся на болотах. Обиженный судьбой, он так и не нашел общего языка ни с поляками, ни с немцами, ни с украинскими самостийниками, ни с новой властью. Хотя его услугами пользовались все.
— Не чаяли, как и выбраться из вашего водяного царства, — начал было говорить Соловьев и осекся. Вряд ли так бы выражался Семен Пичура.
Мачульский метнул на гостя быстрый взгляд, но ничем не выказал своего удивления.
— Не вы, друже, первый не смогли отыскать переправу сразу. Да и какая бы это была тайная тропа, если ее мог увидеть всяк идущий?
— Да, — согласился лейтенант, — место глухое.
— Признаться, я уж и не ожидал больше гостей, — с явной издевкой проговорил Мачульский. — Прошли блаженные времена шатания народов.
— От своей борьбы мы никогда не откажемся.
— От борьбы? — Вскинул брови Андрей Степанович. — Да помилуйте, друже! Седьмой десяток живу на свете, но никогда никакой борьбы не видел.
— Как же так? Разве наше дело…
— Бросьте, — бесцеремонно перебил старик Соловьева. — Изначально в языке русском, да и у других народов, слово «борьба» означало состязание двух сил. Заметьте, друже, не резня, не побоище, не взаимное истребление, а состязание!
— Вот как!? — искренне удивился Соловьев. О классовой борьбе у него были четкие представления.
— Не потому ли в народе траву «борец» зовут «царь-зельем», «волкобоем». Удивительно ядовитое растение! — и, довольный собой, старик расхохотался.
— По-вашему, — схитрил лейтенант, — Великий Степан не борец за вольную Украину, а волкобой?
— Вы не по возрасту догадливы, друже! — Мачульский небрежно похлопал сухими ладошками. — И Гитлер, и Бандера, и Сталин, и Черчилль, и кто там еще, черт бы их всех побрал — первейшие волкобой. Сами волки и себе подобных истребляют. Народопобедители!
— И вы не боитесь таких речей?
— Помилуйте, друже! Кого же мне бояться? Гитлера с его абвером больше не существует, Черчилль про меня не знает. Эсбэшники Бандеры уверены, что еще пригожусь им. Чекисты тоже решили, что я могу помочь, — и он наклонился через стол к Соловьеву: — Ваша барышня сказала не тот пароль, старый. Так сказать, еще военного образца. Молите бога, что у старика хорошая память. Я узнал ее.
Соловьева словно кипятком ошпарили. Он поперхнулся чаем и закашлялся.
— Горячий? — участливо спросил Мачульский. — Зато гарантирую, что не захвораете. Поутру пойдете себе с богом дальше.
На следующий день выспавшихся путников накормили сытным завтраком, и пан Мачульский самолично проводил их заболоченным лугом до леса. Солнце уже встало, но в ямах и камышах еще таился белесый туман, напоминавший о вчерашней переправе сюда. Высокий старик шагал бодро. Рядом с ним семенили две здоровенные черные овчарки с высунутыми красными языками. Время от времени они останавливались и настороженно поводили ушами. И всякий раз у Соловьева возникало желание пальнуть в них из пистолета.
На опушке осиновой рощи Андрей Степанович остановился и рукой показал на еле приметный в поросли очищенный от коры столбик.
— Тропа. Километров через тридцать будет станция. Обойдете ее со стороны водокачки, по глубокому яру. На выходе из оврага увидите такой же столбик. Там поймете, куда идти дальше.
Не прощаясь, старик развернулся, свистнул собак, показал им место около ноги и двинулся в обратный путь.
Помимо воли лейтенант должен был оценить великодушие Водяного и его артистичную выдержку. Некоторое время он шел молча, потом решил поделиться своими мыслями со Степанидой:
— Старик раскусил нас, но не препятствовал нашим планам. Случайность или подвох, о котором мы еще не знаем?
— Боярчука на хуторе не было, — вместо ответа сумрачно проговорила Сокольчук.
— Откуда известно?
— Племянницы Андрея Степановича сказали.
— Насколько им можно верить? Вдруг они что-то путают.
— Несколько дней назад к ним приходил тот самый человек, что я приводила из Польши. Это был Кривой Зосим с молодым боевкарем. Они узнали его и отправили по этой же тропе.
— Значит, бандеровцы бросили Боярчука в лесу?
— Это знают только те двое, — с какой-то жестокой решимостью сказала Степанида.
— Ты думаешь, мы сможем нагнать их?
— Если сядем на поезд, — кивнула женщина.
— На поезд? — удивился Соловьев. — Нам приказано пройти по курьерской тропе.
— Начальник велел мне искать Боярчука, — заспорила Степанида. — На кой ляд мне теперь ваша тропа, если я знаю, что Боярчук остался где-то здесь, рядом. Вам трэба — шагайте! А мне нужно перехватить Зосима.
— Вам прежде всего наказано подчиняться мне, — взяв себя в руки, напомнил Соловьев. — Иначе…
— Хай, пристрелите, не пойду!
— Если бандеровцы убегали за границу, то они давно уже там.
— Думаете, пограничники дали им пропуск? Я знаю точно, они сидят во Львове, — упорствовала Степанида.
— Допустим. Но мы не имеем права ослушаться приказа.
— Я скажу, что вы струсили!
— Шантажировать меня бесполезно, — разозлился Соловьев.
— Тогда я убегу от вас.
«А ведь и вправду сможет, — подумал Соловьев и с укоризной посмотрел на Степаниду. — Тем более что она права. Зосим сейчас важнее, чем тропа. Ченцов наверняка одобрит подобное решение», — уже через некоторое время не сомневался лейтенант. Но Сокольчук теперь своих мыслей раскрывать не стал.
* * *Вечером на станции они с огромным трудом купили билеты на проходящий поезд, переплатив вороватому дежурному по перрону двести рублей. Зато потом дежурный, к тому времени успевший употребить дармовые деньги в свое удовольствие, беспардонно оттеснил большим животом напиравшую на проводника толпу и, ухватившись за поручни, пропустил у себя за спиной Соловьева со Степанидой в тамбур вагона.
Часа два им пришлось ехать стоя. И только когда все пассажиры угомонились и задремали, проводник усадил их в своем закутке на ящике из-под угля. Вымотавшаяся за день Степанида мгновенно заснула, притулившись плечом к лейтенанту.
— Эк ты бабоньку заморил, — дружелюбно прошептал проводник и показал глазами на прохудившийся сапог Сокольчук.
Соловьев невольно оглядел и свои грязные чоботы и подобрал ноги.
— Война давно кончилась, а покоя человек себе найти не может, — угощая лейтенанта, кипятком, вполголоса сетовал железнодорожник. — Это как земля: переверни ее плугом, так и будет парить да крошиться, пока корни пшенички снова не скрепят пахоту. Только человек, я тебе скажу, не зерно. Ему корни пустить иной раз и жизни не хватает. — Уладится, — лишь бы не молчать, проговорил лейтенант.
Он давно заметил шнырявшего по вагону парня в замызганном пиджачке и клетчатой городской кепке. Иногда с ним шептался солдат, чем-то сразу и глубоко смутивший Соловьева. «Или ночью все кошки серы?» — подумал он. Однако когда парень в кепке полез на верхнюю полку, а солдат, перешагивая через узлы и вытянутые ноги пассажиров, пошел в противоположный конец вагона, Соловьев уже не сомневался: выправка у «солдата» была явно не армейская. Лейтенанта так и подмывало проверить у него документы.