Антология советского детектива-36. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

В зале возник приглушенный шум.
— Конечно, — сокрушенно развел руками Глушаев, — хвалить Лукина не следует, но виной всему опять же наш уральский простой и суровый нрав. Гордость наша уральская — вот в ней-то все дело!
— Прошу присутствующих соблюдать тишину, — сказал Новиков. — Скажите, свидетель, что это за нрав такой уральский? Как вас следует понимать?
— Строптивость, гордость наша — вот что это такое, — пояснил Глушаев. — Ну, выпил, запоздал к обеду. Эка беда! Поверьте, все бы чудесно обошлось, не случись рядом посторонних свидетелей. Почему? А потому, что при людях мы горды очень. Жена с вопросом: где был? Муж с ответом: не твое дело. Жена: зачем пил? Муж: замолчи! Слово за слово, никто не уступает, — как же, станет вам уралец на людях жене уступать! А в результате — затрещина семейного типа.
— Как не стыдно! Заставьте его замолчать! — раздались в зале возмущенные голоса.
— Товарищ председательствующий, разрешите задать свидетелю вопрос, — приподнялся Трофимов.
— Пожалуйста.
— Скажите, свидетель, зачем вы все это нам сейчас говорили?
Трофимов насмешливо в упор смотрел на Глушаева.
— Зачем говорил? — гордо выпрямился Глушаев. — А затем, что я защищаю хорошего молодого человека.
— Вы действительно хотите ему добра?
— Конечно.
— Тогда ответьте мне: почему вы научили Лукина пить? Почему заставляли принимать участие в своих охотничьих поездках, которые начинались и кончались попойками?
В зале стало тихо.
— Лукин не маленький, — обошел вопрос Глушаев. — Не красная девица.
— Отвечайте, почему, работая у вас, он стал пить?
— Возраст подошел. Мы — уральцы…
— Ну и что же?
— Я хотел сказать, что от водки да от честной компании нос не воротим.
— Одно, — что вы хотели сказать, а другое, — что у вас получается.
— Что же у меня получается?
Под суровым взглядом Трофимова выражение лица у Глушаева начало меняться. Улыбки как не бывало, глаза стали внимательными, колючими.
— Мы, уральцы, пьем. Мы, видите ли, учим наших жен кулачной расправой. Мы на людях от гордости теряем всякое человеческое достоинство. Вот что у вас получается, гражданин Глушаев. — Трофимов перелистал лежавшие перед ним на столе бумаги. — Скажите, свидетель, где вы были в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля?
— Когда? В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля? Не помню…
— Хорошо, я вам напомню. Вечером пятнадцатого апреля вы выехали из города. С вами был Лукин. Рано утром шестнадцатого вы вернулись. Куда вы ездили?
— Я могу и не отвечать вам, товарищ прокурор. Вопрос этот к делу не относится. — Глушаев улыбнулся, но улыбка у него на этот раз получилась какая-то принужденная.
— Мой вопрос имеет прямое отношение к делу, которое мы слушаем. Отвечайте, где вы были?
— Хорошо, отвечу… Ездили на охоту.
— И пили всю ночь, так?
— Откуда вы знаете, товарищ Трофимов, пили мы или нет?
— Здесь спрашиваю я, а не вы. — Трофимов снова заглянул в лежавший перед ним листок. — Где вы были вместе с подсудимым в ночь с двадцатого на двадцать первое апреля?
— На охоте.
— И снова пили?
По залу прошел удивленный, неодобрительный ропот.
— А если я задам вам этот же вопрос, только с иными числами, еще пять раз? — спросил Трофимов. — Ответите вы мне, где вы провели все эти семь ночей или нет?
Трофимов положил руку на лежавший перед ним листок. В движении этом было столько уверенности, что каждому стало ясно: прокурор знает все. На самом же деле прокурор знал только то, что рассказала Власовой Таня Лукина: о ночах, которые она провела без сна, ожидая мужа, о горьких думах, которые она передумала, одиноко встречая рассвет на ступеньках своего дома. Вот и все, что знал прокурор. Но Глушаев, точно изобличенный в чем-то, растерянно молчал.
— Отвечайте, свидетель, — спокойно сказал Новиков.
— Говорю вам, были на охоте! — нервно дернул плечом Глушаев. — Ну, выпивали, признаюсь… Что ж тут такого?
— И много пили? — спросил Трофимов.
— Порядочно, признаюсь…
— Признавайтесь, признавайтесь, — негромко сказал Трофимов.
 
— В чем? — крикнул Глушаев. — Что это? Да уж не меня ли здесь судят?
— Нет, вы только свидетель.
— Вот именно. Вы же сами вызвали меня в качестве свидетеля.
— Не я вызвал вас, гражданин Глушаев, а суд, — возразил Трофимов, — и не по моей просьбе, а по просьбе защитника товарища Струнникова.
— Совершенно верно, — привстал Струнников, — совершенно верно: гражданин Глушаев вызван в суд по моей просьбе.
— Да не все ли равно, кто меня вызвал — защитник или прокурор? — раздраженно сказал Глушаев. — Я — свидетель. Меня просили дать Лукину характеристику, и я дал ее. Что же еще нужно от меня товарищу прокурору?
— Только то, что вы можете сказать суду, как свидетель по делу Лукина. Только это. — Трофимов обернулся к председательствующему. — Прошу, товарищ Новиков, учесть показания свидетеля о том, что он в течение месяца семь раз вовлекал своего подчиненного в ночные попойки…
— Да на охоту же ездили, на охоту! — крикнул Глушаев, теряя самообладание.
— …под видом охоты, — спокойно докончил Трофимов. — Теперь я хочу задать несколько вопросов подсудимому.
— Подсудимый, встаньте, — сказал Новиков.
Лукин встал. В первый раз за все время суда он поднял голову. Трофимов увидел, что Лукин смотрит на Глушаева. Увидел, как Глушаев отвел глаза, как забарабанил беспокойными пальцами по столу защитника.
— Скажите, Лукин, — негромко, точно задавая ничего не значащий вопрос, спросил Трофимов: — Где вы проводили со своим начальником ночи, о которых идет здесь речь?
Лукин молчал. Глушаев быстро, предостерегающе поднял руку.
— На пасеке, в лесу! — торопливо ответил он. — Там, у деда, многие охотники ночуют.
— Я спрашиваю не у вас, а у Лукина, — перебил его Трофимов. — Отвечайте, Лукин, где вы проводили эти ночи?
— Он правду сказал, — глухо отозвался Лукин.
— И пили там?
— Пили.
— А приходилось вам говорить Глушаеву, что дома у вас из-за этого неприятности, что ваши частые отлучки обижают жену?
— Приходилось…
— И что же в таких случаях говорил вам Глушаев?
Лукин молчал. Глушаев с видом человека, случайно попавшего в нелепую, глупую историю, удивленно пожал плечами.
— Спрашивала вас жена, где вы пропадаете по ночам? — снова задал вопрос Трофимов.
— Спрашивала.
— Что вы ей отвечали?
Лукин молчал.
— Говорили вы ей, что это ее не касается?
— Говорил.
— Но это были не ваши слова? Это Глушаев внушил вам, что жена не должна вмешиваться в дела мужа? Отвечайте. Говорил он вам это?
— Говорил.
— А про то, каким должен быть, по его мнению, настоящий уралец, тоже говорил?
— Говорил.
— О дедах и прадедах, об удали старательской, о том, как в былые времена жен своих били?
— Да…
— Ничего я этого не говорил! Чепуха! — закричал Глушаев.
— Обратите внимание, товарищи судьи, — сказал Трофимов. — Признания подсудимого целиком совпадают с тем, что только что излагал здесь сам Глушаев. В данном случае у нас нет оснований не верить свидетелю.
— Ничего я не говорил! — возмущенно замахал руками Глушаев. — Вы меня неверно поняли! Все это чистейшая чепуха!
— Согласен, — спокойно сказал Трофимов. — Все, что вы здесь говорили, вредная чепуха. Скажите, Лукин, а о том, как вести себя на суде, вам Глушаев не говорил ничего?
Лукин молчал.
В зале началось вдруг какое-то движение, тревожный шепот прокатился по рядам.
Трофимов увидел, как поднялась со своего места Таня Лукина, как медленно пошла она по проходу. По мере того, как Таня приближалась к судейскому столу, люди, сидевшие в задних рядах, подымались. Но никто не проронил ни слова. Только Варя, подруга Тани, тихо ахнула.
 
Таня остановилась перед Глушаевым, поглядела на него, словно видела его впервые, и шепотом проговорила:
— Так это ты?.. Все ты?..