Антология советского детектива-36. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

— А теперь рассказывайте нам, Марина Николаевна, о своем деле.
— Вот. — Марина протянула Рощину бумаги и чертежи. — Это работа моего отца: проект Ключевого, каким представлялся ему наш город лет через десять-пятнадцать.
— Проект Николая Николаевича Белова? — бережно принимая из рук девушки чертежи, сказал Рощин. — Вот за это спасибо. Уверен, что мы найдем тут много ценного.
— Почему вы так думаете? — спросила Марина. Ее обрадовало, что Рощин сразу заинтересовался проектом. Ведь то же самое говорил и Швецов, когда Марина рассказала ему о работе отца.
— Я, Марина Николаевна, не привык да и не люблю расточать ненужные похвалы, — пристально взглянул на девушку Рощин. — А думаю я так потому, что вашего отца хорошо знал.
— Проект не закончен, — неуверенно заметила Марина. — И все же я решила, Андрей Ильич, что…
— И правильно, — Рощин поднялся и подошел к Марине. — Жаль только, что слишком уж долго раздумывали. Город строится, растет, а вы колеблетесь — нести или не нести эту работу в райком партии. Ведь нам теперь каждый добрый совет вот как дорог!
— Признаю, это моя ошибка, — виновато улыбнулась Марина. — Спасибо Трофимову за совет, а то я бы так и не решилась.
— Так это Трофимов вас надоумил?
— Он.
— Смотри ты! — одобрительно покачал головой Рощин и, видно, вспомнив свой разговор с новым прокурором, добавил: — Быстро, быстро осваивается…
— Когда же, Андрей Ильич, я смогу узнать ваше мнение? — спросила Марина.
— Мое мнение? Дело не в моем мнении, Марина Николаевна, а в мнении народа… Вот почитаем в райкоме, в горсовете, а там и на общественное мнение вынесем. — Рощин оглянулся на Чуклинова. — Я думаю, Степан Егорович, что настало время обсудить наши планы городского строительства с жителями города и поселка.
— Верно, Андрей Ильич, — согласился Чуклинов. — У меня даже и докладчик для такого обсуждения намечен.
— Кто же?
— Инженер Острецов.
— А справится? Ведь это должен быть не простой доклад.
— Понимаю, Андрей Ильич. Разговор так надо повести, чтобы люди поняли: не о новом доме и даже не о новой улице идет речь, а о будущем нашей районной столицы.
— Да, о том, каким станет наш Ключевой к исходу второй послевоенной пятилетки, — сказал Рощин. — Потому-то я и спрашиваю: справится ли Острецов с таким делом?
— Олег Юрьевич помогал отцу в его работе над проектом, — сказала Марина. — Я помню, с каким увлечением принялся он тогда за дело. Острецов — очень знающий инженер, — добавила она и, прощаясь, протянула Рощину руку.
— Ну, тогда лучшей кандидатуры и не найти! — Рощин крепко пожал Марине руку и с лукавым удивлением спросил: — Вы не уходить ли надумали?
— Уходить.
— А как же наши санитарные дела? Я как раз собирался с вами и с Чуклиновым побывать в общежитии молодых рабочих.
— Правда? — обрадовалась Марина.
— Правда. Сейчас прямо и отправимся.
  
25
 
Большой трехэтажный дом общежития молодых рабочих стоял на окраине, у самого шоссе, соединяющего город с комбинатом.
Строили этот дом еще при Белове, строили красиво, добротно. Белову хотелось, чтобы молодые бессемейные рабочие чувствовали себя в общежитии удобно и хорошо, чтобы оно не превратилось для них лишь в место ночлега, а по-настоящему стало их домом. Ключевцы, говоря о достопримечательностях своего города, никогда не забывали упомянуть и про молодежное общежитие. Многие даже утверждали, что здание это ничем не хуже семиэтажной гостиницы в Молотове.
И так случилось, что со временем общежитие молодых рабочих комбината превратилось для молодежи города и поселка в своеобразный клуб.
Часто бывало, что в общежитии, в просторной комнате отдыха, справлялись праздники, даже свадьбы, а еще чаще происходили здесь импровизированные комсомольские собрания. Это были не обычные собрания с президиумом, с повесткой дня и докладом. Собирались просто так, не сговариваясь. Собирались, чтобы обсудить какой-нибудь важный вопрос, решить который в одиночку было невозможно.
Вот и сегодня, накануне суда над Лукиным, в комнате отдыха собрались друзья Константина и Тани. Многим из них предстояло завтра выступать на суде в качестве свидетелей. Дело это было не простое. Редко кто из них заглядывал в суд, а уж свидетелем выступать не приходилось никому.
 
В комнате отдыха, где обычно стоял несмолкаемый гул голосов, на этот раз было тихо и сумрачно, хотя сегодня здесь собралось человек двадцать. Все в молчании ждали Бражникова: ведь он был следователем, имел звание младшего юриста. Все это сейчас в глазах его друзей приобрело неожиданно большое значение.
Бражников пришел последним. На нем был парадный форменный костюм, маленькие звездочки на погонах ослепительно сверкали. Бражников был необычайно серьезен и важен. В другое время друзья обязательно подшутили бы над ним за его несколько напыщенный вид, но сейчас им было не до того.
— Я, кажется, немного запоздал? — спросил Бражников, окидывая собравшихся медленным взглядом, совершенно так же, как это делал Трофимов на совещаниях в прокуратуре.
— Ничего, ничего, — подошел к нему Василий Краснов, высокий вихрастый парень, комсорг гаража, где работал Лукин. — Хорошо сделал, что пришел. Надо с тобой посоветоваться…
— Ну что ж, докладывайте, — делаясь серьезным, кивнул Бражников. И опять это «докладывайте» прозвучало у него совсем, как у Трофимова. — Только учтите, товарищи, я, как работник следственных органов, подсказывать вам, что вы должны говорить на суде, не имею права.
Бражников присел на пододвинутый ему стул и вопросительно посмотрел на Краснова, точно ждал возражений.
— Это мы понимаем, — сказал Краснов. — Зачем Же подсказывать?
— Ладно бы еще выступать по производственному делу, — поднялась со своего места звонкоголосая девушка, подруга Тани Лукиной. Ее круглое смешливое лицо было сейчас серьезно. — Там все ясно: говори, что знаешь, критикуй. Ну, а завтра? — Она задумалась и, вдруг шагнув на середину комнаты, решительно сказала: — Я, товарищи, вот что предлагаю… Я предлагаю всем нам завтра прийти на суд и вместе всем заявить, что мы считаем поступок Лукина позорным, постыдным и… и я даже не знаю, какими еще словами можно его назвать! — Она замолчала, и глаза ее вдруг наполнились слезами.
Все поняли, что плачет она от горькой обиды за подругу, и никто ни словом, ни взглядом не показал застыдившейся девушке, что слезы ее заметили.
— Нельзя всем сразу, товарищи. Вот беда — нельзя! — взволнованно сказал Бражников. Важность с него точно рукой сняло, и он опять стал самим собой — простым и хорошим парнем, так же, как и все его друзья, глубоко обеспокоенным исходом завтрашнего суда. — Свидетели не могут выступать все вместе, — пояснил он. — Свидетелей сначала и в зал-то не впускают, а вызывают по одному.
— По одному? — спросил какой-то паренек испуганно. — Что же это, выходит, в одиночку перед всем судом выступать?
— Да, по одному.
— А как-нибудь иначе нельзя?
— Невозможно! — с искренним огорчением сказал Бражников. — Такой порядок. Но ты не робей, я же буду в зале с самого начала.
— А я не робею! — гордо сказал паренек. — Просто спросил и все.
— Не в том дело, будем мы робеть перед судом или нет, — сказал Краснов. — Важно другое. Важно, товарищи, наконец решить для себя, как мы сами относимся ко всему, что случилось.
— Как относимся? — сказал плечистый, с сильными шахтерскими руками парень, поднимаясь и выходя к столу, который стоял посреди комнаты и поэтому заменял трибуну. — Константина проучить надо, вот как относимся. Но губить парня нельзя. Я лично так и скажу. Ну, ошибся, верно. А парень он хороший, стоящий.
 
— Если ты, Михаил, это скажешь, — подбежала к столу девушка с ямочками на щеках, — значит ты ничем не лучше Лукина! Значит, ты тоже способен ударить свою жену!
— Варя! — с укоризной сказал Михаил.
— Ну что «Варя»?
Она презрительно посмотрела на Михаила и, гордо тряхнув головой, пошла от стола к окну, где сидели ее подруги.