Кровь в пыли (ЛП)

Когда наступает полдень и я слышу, как желудок Прескотт громко жалуется, я останавливаюсь на заправке. Мне нужно размять конечности. Эта машина чертовски убивает меня.
— Хочешь услышать наши специальные предложения на сегодня? У нас есть «Твикс» на закуску и глазированный «Лейс-Барбекю» на закуску, — я просовываю голову в ее окно. Блондинка-вспыльчивая женщина пару раз отбивает мягкий мячик от моего носа, пока говорит.
— Два Red Bull и бутерброд. И чипсы. О, и что-нибудь сладкое. Шоколад. А еще я хочу диетическую пепси.
Я возвращаюсь с примерно шестьюдесятью процентами товаров удобного магазина и включаю зажигание. Прескотт заправила бензин, пока я был внутри. Я стону, когда мои колени снова ударяются о руль. Я не должен был позволять ей пожимать руку этой машине. К тому времени, когда мы закончим, я уменьшусь в этой штуке вдвое.
— Я скучаю по Стелле. Битмобиль — отстой, — говорю я, выезжая на главную дорогу. Прескотт в отчаянии вскидывает руки.
— Не мог бы ты перестать хандрить? Мне очень не хочется тебя разочаровывать, но, вероятно, прямо сейчас глубоко внутри Стеллы сидит еще один парень, который оседлал ее так, будто завтра не наступит.
— Сука, — бормочу я, сливочные облака расходятся, уступая место синему и розовому солнцу. Этот день оказывается чертовски ошеломляющим. Может быть, это погода.
А может это девушка.
— Я шучу, Нейт. Тебе поможет, если я дам тебе по голове?
Моя шея горит, а глаза слезятся от возможности. Ладно, это определенно девушка.
— Немного. Позволь мне вылизать твою киску, когда мы доберемся до мотеля. Это вернуло бы мне улыбку.
Она закатывает глаза в ухмылке. — Отлично. А пока я тебя расстегну.
Я не смею оторвать взгляда от дороги. Моя кровь так сильно стучит в моих венах, что я удивляюсь, как не взрываюсь, как переваренная завернутая еда в микроволновке. Я даже не уверен, что хотел бы, чтобы она сделала мне минет. Я могу вышвырнуть нас прямо в океан с этими губами на своем барахле. В конце концов, мы проезжаем пляжные городки. Чертовски вероятно, что я так и сделаю.
— Здесь? — холодно спрашиваю я.
— Почему бы нет? — Она убирает волосы с лица, наклоняясь ближе. — Тонированные окна, и я хотела посмотреть, сколько я смогу взять. У меня есть подозрение, что это будет только кончик.
Я втягиваю щеки, чтобы мой рот не расплылся в дерьмовой ухмылке типа придурка. Моя левая рука все еще на руле, а правой я грубо хватаю ее затылок и тяну к себе на колени. Она расстегивает меня, и я помогаю ей, поднимая свою задницу с сиденья, чтобы дать ей лучший доступ. Мой член раздулся, напрягся и готов познакомиться с этими розочками вблизи. Она тянется к моим боксерам и гладит мой член в руке. В ответ он благодарно подрагивает. Я все еще не понимаю, зачем она это делает. Мы не были в хороших отношениях, когда покинули дом Хусейна, и у меня сложилось впечатление, что она даст мне попотеть, прежде чем снова впустит меня в свою киску или рот.
Прескотт наклоняется еще ниже, ее горячее дыхание касается моего члена. Я откидываю голову назад и изо всех сил стараюсь держать глаза открытыми. Если мы врежемся в светофор, это замедлит нас, но ее рот на моем члене того стоит.
Вообще говоря, я не любитель минетов. Девушки обычно хреново (без каламбура) знают темп и ритм, которые мне подходят. И Горошек права, большинство цыпочек все равно не могут засунуть даже половину моего члена себе в глотку. Но это гребаная Прескотт Берлингтон-Смит. Я бы взял все, что она мне предложила. Герпес в том числе.
Я чувствую, как ее язык кружится вокруг моего кончика, болезненное желание напрягает каждую мышцу моего тела. Во рту у нее душно, а шелковистые локоны, бледные, но грязные, как и ее душа, лежат у меня на коленях, как лист золота. Она еще даже не отсосала мне, но мои яйца уже напряглись, готовые лопнуть.
— О, черт возьми, кексик. — Я сжимаю ее волосы в кулак и затягиваю ее рот глубже в свой пах, вскакивая с сиденья настолько далеко, насколько позволяет мне эта чертова машина, умоляя о большем контакте. Моя голова болтается на подголовнике, и я изо всех сил пытаюсь сделать ровный вдох. Что такого в этой девушке, что заставляет меня забыть, как дышать?
 
Она открывает рот и неторопливо посасывает меня, затем поднимается, чтобы глотнуть воздуха. Затем она делает это снова. И снова.
После нескольких минут ее облизывания и покусывания моей длины, даже я должен признать, у нее ужасная голова. Калифорнийское шоссе покрыто рытвинами, шрамами от землетрясений и палящего солнца, и машина наезжает кочку за кочкой. Каждый раз, когда это происходит, и мой член касается задней части ее горла, она давится с ужасным звуком. Иногда она двигает челюстью из стороны в сторону. Я чувствую ее зубы. Это как получить минет от акулы. Но даже несмотря на то, что она исключительно бесталанна в сосании члена, я не хочу, чтобы она останавливалась. Ее рот на мне, и этого достаточно, чтобы мне захотелось сказать ей сумасшедшие вещи. Вещи, которые, я уверен, я не способен чувствовать в любом случае.
Через десять минут после минета Прескотт бросает полотенце и выпрямляется, сдвинув брови. Ярость освещает ее лицо.
— Ты не собираешься кончать, не так ли? — Ее губы пухлые и ярко-розовые. Одна только мысль о том, что они опухли, потому что обмотались вокруг моего члена, вызывает у меня мрачную, зловещую улыбку.
— Неа.
— Я думала, ты сказал, что всегда горяч для меня.
— Да. — Не пора ли сказать ей, что она не должна бросать свою основную работу торговца наркотиками, потому что она отстой, как мусоропровод? — Я берегу свою сперму для брака, — шучу я. Но она не смеется. Она серьезно смотрит на меня, слезы наворачиваются на край ее глаз. Я быстро перевожу взгляд с дороги на ее лицо, потом снова на дорогу. Мы не можем остановиться. Это слишком опасно. . .
Черт возьми.
Я сворачиваю на обочину автострады в нескольких дюймах от бетонной перегородки и быстро поднимаю ручной тормоз.
— Эй, Горошек, что случилось?
Я знаю, что она плачет. Много. За последние несколько недель я видел ее розовые глаза, опухшую кожу под ресницами. Она плачет, но никогда перед мужчинами. Всегда одна и в темноте. Так почему сейчас?
— Это глупо. — Она качает головой, вытирая слезу рукавом моей толстовки. Даже сейчас она выглядит грустной, но не беспомощной. — Нам нужно двигаться. Нам еще нужно сделать фотографии для новых удостоверений личности.
— Почему ты плачешь? — Я настаиваю. К черту эти гребаные картинки.
— Это глупо, просто заводи машину. У нас мало времени.
— Скажи мне, что не так.
Она смотрит в окно, постукивая по нему кончиками пальцев, явно смущенная.
— Я не нравлюсь себе, — бормочет она.
— Что? — Я придвигаюсь ближе, что награждает меня еще одним ударом ее стресс-мяча, на этот раз прямо мне в пах.
— Я боюсь, что могу тебе больше не нравиться! — кричит она, вскидывая руки в воздух. — Что, если ты решишь бросить меня до того, как мы доберемся до Годфри и Себа, или в ту минуту, когда ты получишь новый паспорт?
Я беру ее лицо в свои руки, не задумываясь об этом. Потребность прикасаться к этой девушке настолько непреодолима, что сводит с ума каждую работающую клетку моего мозга. Осторожно подношу свой нос к ее, мои губы нависают над ее розовыми губами, глядя прямо на нее.
— Если ты думаешь, что я когда-нибудь тебя брошу, ты сошла с ума из своего прекрасного извращенного ума. И если ты думаешь так, что только потому, что я не кончил, я больше не нахожу тебя привлекательной, ты сумасшедшая. Потому что нет ничего лучше, чем быть между твоими ногами. И если ты считаешь себя испорченным товаром из-за того, что с тобой сделали эти подонки, то ты идиотка. Как раз наоборот, Горошек. Они создали женщину, которая неприкасаема. Так много людей пробовали, в том числе и я. Но ты сильнее всех, поэтому мы сейчас сидим в этой дурацкой машине, гоняясь за свободой. Думаешь, ты мне не нравишься? — Я дышу ей в рот.