Кровь в пыли (ЛП)

Время сейчас определенно не на моей стороне.
Мы едем около часа, прежде чем фургон останавливается. Всю дорогу я пытаюсь открыть двери и окна, стучать по перегородке между задними и передними сиденьями и стучать по стенам, пока мои руки не опухают и не становятся багровыми.
Истерия обжигает мое горло, посылая пламя паники по всему телу. Я точно знаю, к кому он меня ведет.
 Годфри. 
Дверь на заднее сиденье распахивается, и передо мной снова стоит Себ, вооруженный двумя своими мускулистыми мужчинами, по одному с каждой стороны. Бульдоги Годфри, без сомнения. Я делаю вдох и сажусь в угол фургона, делая вид, что рассматриваю свои ногти.
Эти самые люди научили меня смотреть тьме в глаза и бросать ей вызов, даже если у меня нет шансов. Если я покажу слабость, они победят.
Я умру наглядной, мучительной безмолвной смертью, просто назло им.
— Вставай.
— Заставь меня.
— С радостью. — Он пожимает плечами, щелкает пальцами и кивает мне. Две гориллы забираются в фургон и вытаскивают меня, держась за руку. Я не настолько глупа, чтобы попытаться вырваться на свободу; они могут разорвать меня на части и сделать попурри из моей кожи, так что я просто смотрю на пол, пока они несут меня — мои пальцы парят над тротуаром — на склад, который я не узнаю, в незнакомое мне место.
Как только я оказываюсь внутри, люминесцентные лампы сильно бьют по мне.
Затем Себ бьет меня сильнее. Локоть попал мне прямо в щеку.
Я падаю на колени, кровь сочится из разбитой губы и подбородка, и когда я стою на четвереньках, я ловлю шаги ортопедической обуви Годфри. На улице ходят слухи, что теперь он носит только их — его ноги никогда не будут прежними после того, что я сделала с ним в ту ночь в сарае, — и они скрипят по плитке, как веселые мышки.
 Визг. 
 Визг. 
 Визг. 
 Стоп. 
— Прескотт. Так мило с твоей стороны заглянуть. — Он перекатывает слово «заглянуть» на языке, не позволяя каламбуру ускользнуть от меня. Я могу лежать на полу, но мой подбородок все еще высоко и вызывающе. — Забавно, я не помню, чтобы ты навещала меня, когда я был в государственной тюрьме.
Я гордо поднимаю голову, мои глаза привыкают к яркому свету, и бросаю кровавую, алую улыбку, комплиментом его правой руки.
— Не грусти. Обещаю регулярно посещать твою могилу.
Он сверкает зубами, хотя его это совсем не веселит, и дергает указательным пальцем в сторону. — Посади ее задницу, привяжи ее к этому стулу. — Он вздергивает подбородок в том же направлении. Я позволяю мускулистым парням делать то, что он сказал, наблюдая за ним сквозь полуприкрытые глаза, пока просчитываю свой следующий ход. Годфри выглядит нежным, хрупким. Тюрьма Сан-Димас сделала работу, которую я не смогла закончить, и еще больше ослабила его. Его хромота усилилась, а щеки впали. Но я знаю лучше, чем думать, что это сработает в мою пользу.
Именно тогда, когда короля собираются свергнуть, он становится самым злым.
Годфри.
Англичанин шестидесяти с лишним лет, с головой, переполненной белоснежными волосами и такими же усами, ковыляет ко мне, выставляя каждую ногу полукругом. Любит: деньги, смотреть, как другие корчатся от боли, и своего сына Кэмдена. Не любит: когда люди пересекаются с ним… и со мной .
У Годфри есть четверная трость с теннисными мячиками на каждом конце. Он сжимает его в руке до бледных костяшек пальцев. Белые эластичные кроссовки, шорты-бермуды и гавайские рубашки на пуговицах — его униформа. Он всегда выглядит как пенсионер-турист.
Полиция реже придирается к туристам.
— Что в сумке, милая девочка?
— Я разбила тебе колени, твои руки в порядке. Ты можешь расстегнуть и посмотреть сам, — чирикаю я, и тут же получаю еще один шлепок от Себа. Мое тело разбивается о грязный пол, слой пыли прилипает к моему языку.
— Кэмден скучает по тебе. — Голос Годфри плывет над моей головой. Спокойный. Собранный. Сумасшедший. — Он приедет в США в следующем месяце. Очень хочет тебя увидеть.
Скорее ,очень хочет убить меня. Я вздрагиваю в своем платье Прада.
 
— Я предполагаю, что поэтому мое сердце все еще бьется в моей груди? — Упомянутый орган бьется так быстро, что почти прожигает дыру в моей коже, брызгая на пол.
— Да. — Годфри наклоняется до уровня моих глаз и хлопает меня по носу, изображая нежность. — И нет. Я позволю моему сыну делать с тобой все, что ему заблагорассудится, после того как ты будешь томиться в нищете. Бить тебя, трахать тебя, насиловать тебя. Он был бы более чем счастлив поставить все три галочки. Но после того, как он покончит с тобой, ты вернешься в мои любящие руки. И поверь мне, Прескотт, пуля в голову не доставляет удовольствия. У меня есть план твоей смерти. Ты станешь примером, уроком для всех. — Он проводит своим длинным тонким пальцем по моей шее, ударяя меня по подбородку, чтобы поднять голову.
Наши глаза встречаются, воздух между нами сверхзаряжен — зажги спичку, и все взорвется. На его морщинистом лице расплывается широкая ухмылка.
— Это будет красивая смерть. Яркая, ослепительная и изобретательная. Немного похоже на тебя, если подумать.
Я сглатываю, бросая взгляд на Себа и мускулистых мужчин. Они стоят позади Годфри со скрещенными руками, их мазохистское ликование едва сдерживается жесткой шарадой.
— Но обо всем по порядку — жилье. — Его тон становится радостным, и он выпрямляется, хлопая в ладоши. — Прескотт Берлингтон-Смит посадила меня в тюрьму на несколько хороших лет. . .и теперь она отведает своего собственного горького лекарства. Она собирается усвоить урок о времени. Как ужасно медленно оно движется внутри четырех толстых стен из ничего. Позовите мне Бита и Инка. Сейчас же.
Двое мужчин врываются на склад в идеальное время. Годфри всегда отличался пунктуальностью. Один — пухлый невысокий мужчина в лыжной маске и синем комбинезоне. Второй — высокий, сложенный парень. На нем черные рваные джинсы-скинни, словно вторая кожа, в заднем кармане свернутая книга, военные ботинки — без шнурков — и соответствующая черная толстовка с капюшоном. Его прямые темные волосы по-современному зачесаны назад, маска Гая Фокса закрывает лицо. Вы можете видеть по его форме, позе и тому, как лениво он держит свое мускулистое тело, что за маской скрывается мужчина, который видит больше киски, чем пачка Тампакса.
Годфри прохаживается за офисным столом и падает на стул, кладя трость за стол. Себ вручает ему мою сумку Найк, а мужчины в масках сутулятся на двух пластиковых стульях перед своим королем, полностью игнорируя меня. Пухленький в лыжной маске оседлал спинку стула. Годы жизни на задворках жизни научили меня свободно говорить на языке тела, и то, что говорит его тело, совершенно ясно — он напуган. Парень в черной толстовке, с другой стороны, вытягивает ноги вперед, ребра его напряженных бицепсов и трицепсов видны даже сквозь толстую ткань его одежды, когда он зацепляет руки за спинку стула. Расслабленный. Комфортный. Спокойный.
Ну, он размером с танк. Мне нужно быть осторожной с этим. Один его удар, и я растворюсь.
— Видишь вон там Маленькую Мисс Златовласку? Это моя работа для тебя. —  Годфри наклоняет голову в мою сторону, расстегивая сумку. Он забирает наркотики, которые я собиралась продать. Глок, электрошокер, перцовый баллончик, поддельный паспорт и стодолларовые купюры, свернутые вместе и засунутые в носок. Он также достает билет на самолет до Де-Мойна, датированный через месяц, и кладет все на стол, словно улики. Подняв на меня свои затвердевшие старые глаза, он опускает губы вниз, изображая опустошенную хмурость.
— Позор, правда. Так близко к тому, чтобы избежать своей судьбы. . .но так далеко.
Если Годфри думает, что я пойду куда-нибудь без его крови на руках, то он страдает от болезни Альцгеймера вдобавок к своим новым физическим недостаткам.
Нет. Я хотела остаться до самого конца, убить его, Себастьяна и Кэмдена, заработать немного денег и найти своего брата.