Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни

Теперь давайте послушаем, что говорят в больнице. Нехватка персонала, долгое отсутствие консультанта (она была в длительном отпуске), а также постоянное нахождение в палате родственников, которые с каждым днем становятся все злее, — можно только догадываться, в каких напряженных условиях им приходилось работать.
Судя по медицинским записям, мистер Каннингтон на самом деле поступил в больницу с болезнью Педжета [60]. Это далеко не редкость: по разным оценкам, ею страдают от 5 до 8 % пожилых людей. Костные клетки со временем обновляются, хоть этот процесс и происходит чрезвычайно медленно. Остеокласты поглощают старую ткань, в то время как остеобласты создают новую. При болезни Педжета остеокласты по какой-то причине начинают работать усерднее, с невероятной скоростью разрушая старую костную ткань. Остеобласты за ними не поспевают, производя в ответ большое количество массивной, слабой кости: у некоторых болезнь Педжета вызывает сильнейшие деформации конечностей. Другие страдают от болей в суставах, а некоторые испытывают онемение или покалывание. У большинства между тем болезнь протекает бессимптомно — проходит много лет, прежде чем ее последствия дают о себе знать.
  
Врачи подозревали, что у мистера Каннингтона было очень редкое осложнение болезни Педжета: рак кости. Они провели биопсию, и их опасения подтвердились. В качестве эффективного паллиативного лечения была выбрана лучевая терапия, но на подготовку ушло так много времени, что 5 октября врачи решили, что уже слишком поздно — настолько стремительно ухудшалось состояние мистера Каннингтона. Он часто был дезориентированным и теперь не мог самостоятельно принимать таблетки, поэтому ему поставили шприцевой насос, который вводил ему диаморфин с заданной скоростью.
Вероятно, к этому моменту в больнице стали бояться недовольства родных, поскольку врач в своих записях, казалось, пытался себя оправдать. Он написал:
«Семья может спросить, смогли бы мы предотвратить ухудшение его состояния, если бы начали лечить его раньше. По моему профессиональному мнению, это случилось бы, даже если бы мы сразу приступили к лечению».
По мере ухудшения состояния мистера Каннингтона больница увеличивала дозировку диаморфина. Десятого октября один из врачей написал:
«Состояние очень плохое, глаза открываются в ответ на чужую речь, но вербальные реакции отсутствуют. Сильные инфицированные пролежни на ягодицах и в области крестца. Движение причиняет боль. Дальнейшее искусственное продление жизни идет в разрез с нормами врачебной этики».
На следующий день произошла стычка с семьей, которая требовала поставить ему капельницу с физраствором. Старший интерн написал: «Я согласен с докторами Эддисоном и Жиро в том, что дальнейшее активное лечение никак не изменит прогноз и не принесет пациенту облегчения. Активное вмешательство на этой стадии было бы не просто неэтично, а оскорбило бы достоинство мистера Каннингтона. Со мной также связалась доктор Кей, которая пытается повлиять на наши решения по уходу за этим пациентом. Это также неуместно и неэтично, и, если старшие врачи не дадут других оказаний, уход за мистером Каннингтоном останется прежним, за исключением обезболивающего, которое будет вводиться по мере необходимости в нужной дозировке».
Далее врач выражает личный взгляд на ситуацию.
«Примечание. До нашего сведения дошло, что родственники Каннингтона впервые навестили его только несколько дней назад, что наводит на мысль о возникшем у них чувстве вины. Возможно, это объясняет их постоянные нападки на медицинский персонал днем и ночью. Лично я убежден, что это мы несем ответственность за поддержание комфорта мистера Каннингтона и сохранение его достоинства, и отказываюсь жертвовать этим ради того, чтобы угодить его родным и успокоить их. Я обсудил это с консультантом, и она со мной согласна».
Этот разговор был описан и сыном мистера Каннингтона:
«Врач сказал, что отец лежит в больнице уже давно, и спросил, почему мы не навещали его прежде, подразумевая, что семье было на него наплевать. Я объяснил ему, что наша семья разбросана по всей стране и в действительности мы уже навещали его. Он спросил, где мы живем, и я рассказал ему. Я сказал и о том, как пытался перевезти отца поближе к моему дому».
Очевидно, что к этому моменту обе стороны, семья и врачи, уже потеряли доверие друг к другу. Отношения между ними продолжали ухудшаться параллельно состоянию мистера Каннингтона. На следующий день попытки перевернуть мистера Каннингтона причинили ему такую боль, что дозировка диаморфина была снова увеличена. Два дня спустя, после разговора с родными, больница неохотно согласилась выписать пациента, чтобы его перевезли за двести миль в онкологическую клинику неподалеку от дома старшего сына.
В этой истории можно понять каждого. Можно понять терзаемую медленной и неприглядной смертью любимого отца семью, которой было больно наблюдать, как он превращается в скелет: больные раком нередко стремительно худеют, только вот для родных в этом нет совершенно ничего нормального, и их это крайне огорчает. Родные мистера Каннингтона, как это нередко бывает, связали чудовищную худобу пациента с плохим уходом, равно как и его пролежни.
Можно понять больницу, постепенно увеличивавшую дозировку обезболивающего, чтобы мистер Каннингтон не чувствовал пролежней, а они могли переворачивать его, чтобы с ними бороться. Возможно, отчасти они руководствовались соображениями практичности — персонала не хватало, а консультант, руководивший лечением пациента, отсутствовал на месте. Как бы то ни было, с точки зрения больницы, они не проявили совершенно никакой халатности в уходе за мистером Каннингтоном, просто действовали по своему плану, а не чтобы потакать семье.
 
Вопрос кормления умирающих пациентов и профилактики у них обезвоживания — это целое минное поле культурных, этических и медицинских дилемм.
 
В хосписах, как правило, не прибегают к искусственному введению жидкости в организм людей, находящихся при смерти. Когда организм отказывается, пациент постепенно погружается в забытье, почти не ощущая голода или жажды, и тем, кто ухаживает за умирающими пациентами, чаще всего велят как можно меньше вмешиваться в этот процесс. На самом деле, по некоторым данным, пациенты могут испытывать сильный дискомфорт, когда им дают есть или пить больше, чем хочется. Существуют более мягкие методы — например, водные спреи и влажные тампоны, — чтобы удовлетворить небольшую потребность в жидкости без вмешательства трубок и капельниц. Когда пациент постепенно приближается к смерти, такое искусственное кормление может привести к нежелательному продлению жизни. Кроме того, ряд исследований связал искусственное введение жидкости с увеличением вероятности наступления предсмертного беспокойства (у некоторых пациентов при приближении смерти начинается тревожное возбуждение, требующее активных мер по успокоению) как у самого пациента, так и у его опустошенной семьи.
В хосписах хорошо знают, как ухаживать за умирающими людьми, в то время как больницы нужны для продления жизни. Решение больницы никак не бороться с обезвоживанием у мистера Каннингтона полностью соответствовало практике хосписов. Возможно, по стандартам хосписа они и сделали это чуть раньше, чем нужно, но явно не ожидали, что пациент еще столько проживет. Пытаться предсказать время наступления чьей-то смерти — сомнительная и опасная затея. С другой стороны, он мог запросто умереть, как и ожидалось, если бы по требованию семьи не поставили капельницу.
  
Со стороны легко понять и врачей, и родных, только вот одна из главных проблем заключалась в том, что и те и другие даже не пытались посмотреть на смерть мистера Каннингтона глазами друг друга. Ну и разумеется, сам пациент был не в состоянии выразить свою волю.
В своем заявлении полиции старший сын говорит: «По моему мнению, врачи этой больницы отнеслись к моему отцу с чудовищной халатностью: одни только пролежни об этом говорят».