Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни
Итак, на работу. Я включил радио — снова эта песенка. Только не она. Но выключать я не стал. И хоть уже слышал ее этим утром раз десять, не меньше, все равно невольно улыбнулся. Какие же смешные рожицы корчили мои дети, когда ее пели!
Добравшись до морга, я увидел припаркованные рядом полицейские машины. Пришла пора погрузиться в другую вселенную.
Через полчаса я встретил группу детективов и помощника коронера [2] — они уже переоделись для вскрытия и стояли у входа в секционную, их резиновые сапоги все еще блестели после мытья. Не то чтобы они ждали меня — им просто не хотелось заходить внутрь. На самом деле мне тоже, хоть смерть уже давно и стала неотъемлемой частью моей жизни.
Никто не в восторге, когда перед тобой в морге оказывается младенец.
Мы показываем маленьким детям мир добрым и безобидным, защищаем от жестокости и несправедливости жизни, окружая всем мягким — шерстяными одеялами, пушистыми игрушками, удобной одеждой нежных пастельных цветов. Здесь всего этого нет. Поэтому, войдя и увидев младенца, его круглые щечки и крошечные пальчики, такого крохотного на фоне стола, тележек, холодильников, посреди этого пустого блестящего металлического пространства… Что ж, даже подготовленному человеку требуется какое-то время, чтобы в полной мере осознать увиденное.
Это продлилось лишь мгновение. Затем все молча заняли свои места вокруг тележки.
Детектив-инспектор [3] перевела взгляд с младенца на мягкую игрушку, которую кто-то из сотрудников положил рядом. Погребальное подношение, оставленное родителями в качестве друга, который будет его любить и заботиться о нем в незнакомом странном месте. Наверняка вместе с ним похоронят и другие его игрушки. Люди делали такие подношения покойникам на протяжении всей истории, но потрепанный плюшевый мишка выглядит куда трогательнее, чем все золото в гробнице Тутанхамона.
— Все в порядке, босс? — спросил у инспектора один из детективов. У нее дрожал уголок рта. Она кивнула.
— Мы здесь, чтобы поработать ради этого ребенка во имя сострадания и научного исследования, — сказал я твердым голосом, надеясь, что прозвучал достаточно бодро, чтобы не дать пролиться ни одной слезинке на безупречно чистый пол секционной. Здесь нет места эмоциям. Иначе чем это все закончится?
Инспектор сглотнула.
— Родители…
— У босса в прошлом году родился ребенок, — сообщил один из коллег, пытаясь оправдать ее невероятно печальный вид, но она не нуждалась в оправдании.
— У меня самого двое детей, и мне очень сложно не думать о них, видя в секционной детский труп, — сказал я. — Тем не менее ваш ребенок жив и здоров, а лучшее, что мы можем сделать для родителей, эм-м… — я стал копаться в своих бумагах, — Фергюссон, Фергюссон Белл [4], так это выяснить, от чего именно он скончался.
Инспектор мрачно кивнула и осмотрела тело Фергюссона.
Ему было шесть месяцев.
— Какие щечки, — сказал молоденький детектив.
— Ага, совсем карапуз, — кивнул помощник коронера. — Вы только гляньте на его живот.
— Приличный размер для шести месяцев, — согласился я. — Только вот мне кажется, что его руки и ноги успели опухнуть, что же касается живота…
Я положил два пальца ему на живот и постучал. Все прислушались — звук был глухим. Я переместил пальцы и снова постучал. А потом еще раз. И еще. Каждый раз слышался глухой звук.
— Это газ, — сказал я. — Внутри пусто. А теперь и его лицо кажется мне немного странным.
— А что с ним не так?
Я не был до конца уверен, что именно.
— Возможно, тоже опухшее.
Сфотографировав ребенка, мы срезали [5] с него одежду, которую не сняли фельдшеры скорой, пытаясь его реанимировать. Мы сделали это максимально осторожно.
Родители часто просят вернуть одежду, в которой умерли их дети.
Затем я снял с него подгузник.
— Господи! — ахнул суперинтендант [6].
— Вы только гляньте! — сказал помощник коронера.
— Жесть! — пробормотал детектив.
За годы работы я показывал многие ужасные раны полицейским — нанесенные всевозможными видами оружия, по самым разным причинам, от слепой страсти до роковой ошибки, но их редко встречали подобными возгласами. Что же сегодня вызвало такую реакцию?
Опрелость.
С живота ребенка она распространилась на бедра, и бо́льшая часть кожи под подгузником была раздраженной, красной и кровоточила.
Фотограф молча сделал снимки. Полицейские между тем говорили без умолку.
— Нужно же просто кремом помазать, и все, — сказала инспектор. — Почему никто не удосужился этого сделать?
— Этому не может быть оправданий, — согласился помощник коронера.
— Нет, в самом деле, что может быть проще. Он же такой дешевый… и все сразу же проходит.
— В бумагах говорится, что ребенок много плакал, прежде чем умер, — сообщил детектив.
— И сколько же это длилось? — спросил я.
— Эм-м… три недели.
— Три недели! — воскликнула инспектор. — Он плакал целых три недели!
— От опрелости пока еще никто не умирал, но она может объяснить газы в кишечнике. Если ему было больно и он все время плакал, наверняка отказывался есть и постоянно глотал воздух… С другой стороны, мне, может, удастся найти и какое-то другое объяснение такому количеству газа, — ответил я.
Детектив сказал:
— В больнице в качестве причины смерти предположили СВДС [7].
Может, это действительно был СВДС. В неблагополучных семьях дети чаще умирают внезапно, безо всякой видимой причины, и если эта опрелость о чем-то и говорила, так это о том, что ребенок не получал должного ухода.
Состояние подгузника может о многом поведать: мне доводилось находить даже куски бумажной прокладки в кишечнике у маленьких детей, которые от голода начинали грызть собственные подгузники.
Люди могут плохо заботиться о своих детях по многим причинам, порой совсем непростым. Хотелось бы мне больше узнать об этом деле, о родителях, обстоятельствах их жизни, но, как это обычно бывает на ранней стадии расследования, толком ничего известно не было.
— Вы были у них дома? — спросил я у детектива.
— Да, самая ненавистная часть моей работы.
— И?
— И ничего. Миленький сблокированный дом. Обеспеченные. Район для среднего класса.
— А дома у них как, бардак?
Не то чтобы у нас дом сиял чистотой и порядком, когда родились дети, однако у пьяниц, например, дома царит особый беспорядок. Пыльные тренажеры соперничают за место с выброшенными детскими игрушками, пакетами с подгузниками, грудами грязного белья и многочисленными пустыми бутылками.
— Не. Очень чисто.
— Ни выпивки, ни наркотиков?
— Даже намека, и, раз уж на то пошло, не думаю, что они из этих. Ребенок перестал плакать, и они положили его в кроватку. Мать подошла к нему час спустя — он был уже мертв. Вызвала скорую, но было слишком поздно. Больше мы ничего не знаем.
— Родители работают?
— Да… Она то ли секретарем, то ли администратором, а он… Думаю, он врач.
— Врач? — переспросила инспектор. — Врач! Как мог он допустить такую ужасную опрелость у своего маленького ребенка?
— Ох, не думаю, что из врачей всегда получаются хорошие родители, — сказал я, стараясь не слишком думать об этом, пока провожу вскрытие Фергюссона.
— Мне не очень понравилось, как вел себя отец, когда я его допрашивал, — сказал детектив. — Я бы сказал, что он был… настроен враждебно.
— Это ровным счетом ничего не значит, — отозвался помощник коронера. — Как только не ведут себя люди, когда в их жизни случается трагедия и к ним приходит полиция, задавая такие вопросы, словно это их вина.