На исходе лета

Но о проповедующем и исцеляющем юродивом я в конце концов услышала от других кротов, примкнувших ко мне в октябре вблизи Фрилфорда. Они говорили то же, что мне самой уже довелось видеть в Файфилде. Потом один из моих информаторов, притворявшийся последователем Камня, предложил отвести меня на одно из сборищ, какие устраивал этот юродивый.
Несмотря на огромную опасность — не только того, что камнепоклонники узнают меня, но и что я могу оказаться соблазненной Камнем, — я осознавала свой долг перед Словом. Чтобы уменьшить риск быть узнанной, я отправилась туда со своими гвардейцами.
— И что же ты увидела? — в нетерпении спросила Мэллис.
— Зло, принявшее обличье чего-то прекрасного! — воскликнула Уорт. — Сборище происходило на возвышенности к востоку от Фрилфорда, в месте ветреном и бедном червями. Там вокруг много тоннелей, их в основном используют, чтобы избежать встречи с патрулями. Элдрен, готовая замарать свои лапы мерзкими учениями, может многое узнать там. Мой информатор уверенно вел меня, и, хотя мы то и дело натыкались на других кротов, идущих туда же, — несомненно, камнепоклонников, — мы держались в тени, как и они, и не тратили времени на разговоры. В камнепоклонниках есть какая-то скрытность, что-то отвратительное. Нет в них достоинства, присущего истинным кротам Слова.
Как бы то ни было, я дошла до большой норы, где состоялось сборище, и никто меня не окликнул, мне даже ни разу не пришлось назвать себя. Лишь потом я поняла, что эта кажущаяся открытость служит приманкой для привлечения кротов Слова, которые иначе могли бы побояться прийти туда. Как хитро поганый Камень совершает свои обращения!
Я держалась подальше от прохода, у самой задней стенки, но нашла хорошую точку, откуда могла видеть других кротов и все происходящее. Я узнала двоих гвардейцев — мне еще предстоит привести их на суд Слова — и еще одного-двух кротов, занимающих незначительные должности в файфилдской системе.
Не буду долго останавливаться на том, что происходило в норе до появления Бичена, скажу лишь, что там были песнопения на старые, ныне забытые мелодии со словами, превозносящими Камень. Я заметила, что среди собравшихся кротов много явных калек и тяжелобольных. Жалкое зрелище! Тем не менее я оставалась там, а поскольку возбуждение в толпе возросло в ожидании появления Крота Камня, мною никто не интересовался.
В помещении пахло потом и становилось все жарче, как вдруг все затихло и в дальнем углу, у входа, охраняемого двумя-тремя кротами покрупнее, мне незнакомыми, появились двое. Это были пожилые кроты — ничем не примечательный крот с облезлой головой и того же возраста кротиха, но здоровая.
— Жаль, что ты не узнала их имен, — пробормотал Терц.
— Почему же не узнала! — оскорбленно воскликнула Уорт. — Ободренная тем, что меня никто не приметил, я спросила об этом ближайшего камнепоклонника, поскольку мой собственный информатор стоял поодаль, чтобы меня не обнаружили, но он потом подтвердил названные имена. Это были Мэйуид и Сликит.
Заметив изумление Люцерна и Терца, Уорт прервала свое повествование и спросила:
— Вы знаете их?
— Мы слышали о Мэйуиде, — спокойно проговорил Терц. — А Сликит — это бывшая сидим, помощница Госпожи Слова Хенбейн. Что ж! Это просто замечательно, будущий Господин Слова!
— Да, Хранитель-Наставник Терц. Продолжай, Уорт.
— За этими двумя вошел тот, кого называли Кротом Камня. Перед его приходом возникла пауза, возбуждение возросло еще больше. Признаюсь, мне стало плохо от жары и оттого, что я присутствую в таком святотатственном месте, и я вознесла молитву Слову с просьбой охранить меня…
Но тут он вошел. Вошел один — в это душное, шумное, сумрачное помещение…
Она замолчала, а глаза ее смотрели куда-то мимо Люцерна и Терца: перед ней проходила картина, что она наблюдала тогда. Но самое необычное в этой паузе, поначалу нарушаемой лишь звуком, производимым когтями Слая, записывавшего слова элдрен, то, что явственно почувствовалось, как менялось отношение Уорт к Бичену, словно, вспоминая тот момент, она не могла решить, как ей говорить об увиденном — уничижительно или с благоговением.
 
Пауза затянулась, поскольку сомнения, возросшие от этой явной борьбы противоречивых чувств, закрались и в умы слушающих, — спустя несколько минут Уорт проговорила с истовой страстностью:
— Крот Камня — это молодой самец, красивый, здоровый, с глазами, от которых трудно отвести взгляд. Он быстро осмотрелся, и я узнала в нем крота, который раньше предстал передо мной как свечение. Он улыбнулся, и его улыбка была улыбкой невинности, он заговорил, и его голос ласкал слух. О, берегитесь этого крота, кроты Слова! Берегитесь речей, произносимых им, соблазна, исходящего от него! Я никому еще не признавалась в этом, но я боюсь силы, которой он владеет! Да, боюсь! Зло кроется в его внешности, исполненной красоты и силы, зло содержится в его речах, сладких и убедительных, зло живет в его идеях, основанных на бездумной, безрассудной убежденности в грядущем Безмолвии. Но самое главное зло — в его глазах, которые влекут к себе, как взгляд ревущих сов, и ослепляют, парализуют, приводят к гибели.
Такова природа зла, увиденного мной тогда: это обольщение, которому тот крот подверг всех слышавших его, кроме меня, хранимой мудростью истинного Слова.
И все же я была свидетелем его могущества. Другие пытаются отрицать это могущество. Они не скажут вам правды, потому что боятся его или обольщены им. Но я видела, я засвидетельствовала его могущество и говорю вам о нем. Я уже сказала, что в помещении было жарко и смрадно, пока не пришел этот крот Бичен, но, когда он вошел, стало прохладно, и распространилось благоухание, подобное запаху травы в июне, и беспокойные сразу притихли. Зло! Я говорила, что там были калеки и болящие. Я видела это и свидетельствую: они звали его Крот Камня, и он говорил о Камне. Они окружили его и прикасались к нему — и исцелялись. Я видела крота, который еле передвигался с помощью других, и он исцелился от прикосновения лапы Крота Камня. Я видела, как он вернулся на место без посторонней помощи. Я видела слепого, его глаза были в слизи от проказы, — его зрение восстановилось. И я видела слабоумного, чья речь была бессвязным бормотанием, — он стал говорить ясно. Зло! Все это зло и порок.
Я не буду описывать всю эту ночь — не могу, скажу только, что исцеления перемежались молитвами и песнопениями, славящими Камень по старому языческому обычаю. Иногда крот Бичен произносил их, иногда присутствующие кроты выкрикивали их, и на это было страшно смотреть.
Но когда крот Бичен попросил всех с любовью прикоснуться друг к другу, настало испытание для меня. Я чувствовала, что Слово не хочет моего участия в этом обряде, и поэтому только притворилась, что коснулась крота рядом со мной, но на самом деле не касалась его.
И в этот момент моего обмана Крот Камня закричал, словно от боли, и сказал:
— Кто из вас не прикоснулся ко мне? — И потом еще раз: — Кто из вас не любит меня?
Когда в третий раз я не прикоснулась к стоящему рядом кроту, Бичен крикнул:
— Говорю вам, среди вас есть одна, кто мучит меня, и Камень узнает ее, Камень придет к ней, и Камень простит ее, потому что в момент моего ухода она позовет меня, как я зову ее сейчас, и она коснется меня, когда остальные побоятся сделать это. Ее имя будут поносить, но она будет прощена. Я уже знаю ее и узнаю снова. Да будет так со всеми, кто сражается против Камня, — пусть в конце концов они будут прощены!
Когда Уорт повторяла слова Бичена — или его предполагаемые слова, — ее голос менялся, становился мягким, певучим, а рыльце принимало забавное блаженное и нежное выражение, которое только подчеркивало ее сущность — непреклонную нищету духа.
Потом ее манеры резко изменились, и в злобе, еще более страшной по контрасту с прежним спокойствием, она вскричала:
— Зло! Мерзкое зло! Пучина разверзлась предо мною, и я ощутила мгновенный порыв прыгнуть в ее глубины. Я, преданная Слову, твоя слуга, Господин! Покарай меня! Терзай меня! Казни меня! Ибо я испытала соблазн закричать, прикоснуться, познать это ложное Безмолвие, о котором говорят камнепоклонники. Даже я испытала его!