деньги не пахнут 5 (СИ)
После заседания воздух в конференц-зале пах табаком и свежесваренным кофе.
Блэкуэлл первым нарушил тишину:
– Нужно остановиться.
Холмс нахмурилась, её голос прозвучал резко, с едва заметной дрожью:
– Разве у нас не преимущество?
– Да. Но оно тает, – выдохнул он, устало потерев виски.
В его глазах стояла тревога, словно на дне прозрачной воды пряталась черная тень.
– Если продолжим, накроет шторм. Люди уже кипят. Пахнет бедой….
Фактически, Платонов пока не предъявил неопровержимых доказательств. Закон всё ещё склонялся на сторону "Тераноса". Но интуиция шептала: выигранный процесс может обернуться катастрофой.
– Если дело не остановить, начнут расследовать ваши методы, ваши контракты…. Даже если победим в суде, вас растопчут проверками. Разве это будет победа?
Холмс молчала, сжимая пальцы на подлокотнике стула. Блэкуэлл говорил всё громче, почти шепотом, но с отчаянной настойчивостью:
– Это точка невозврата. Перейдём её – и начнётся буря на уровне страны. Лучше отступить сейчас, сохранить компанию.
Повисла тяжёлая тишина. Часы на стене тикали так громко, что каждый удар отдавался в груди.
– Осталось всего несколько свидетелей…, – произнесла Холмс, словно в надежде найти лазейку.
– Нет. Ещё один вызов – и Платонов повторит своё шоу: вопрос, NDA, молчание. И публика снова взорвётся.
В зале суда с каждой минутой их позиция крепла юридически, но рушилась нравственно. Народ уже выбрал сторону.
Блэкуэлл внутренне скрипнул зубами: "Чёртов ублюдок!" Он видел насквозь эту игру – молчание как оружие. Сначала считал её фарсом, но теперь это молчание оказалось громче любых обвинений.
Платонов не пытался выиграть суд. Он завоёвывал толпу. И толпа уже принадлежала ему.
Блэкуэлл откинулся в кресле, глаза устало сузились.
– Придётся договариваться. Сам займусь.
Холмс долго не отвечала, потом медленно кивнула. Для неё главное было одно – удержать инвесторов, не дать кораблю утонуть.
Когда заседание закончилось и здание суда опустело, воздух над улицей пах дождём и бензином. Блэкуэлл снял перчатки, посмотрел на свои ладони, потом набрал номер. Гудки звучали долго, глухо. Когда на том конце ответили, он сказал спокойно:
– Сергей Платонов? Это Блэкуэлл. Нам нужно встретиться. В моём офисе.
Голос был ровным, но внутри всё кипело, как перед грозой.
В тесном, пропахшем кофе и кожей кабинете Блэкуэлл разложил перед Сергеем Платоновым аккуратную кипу бумаг. Каждое движение его было отточенным, холодным – как у хирурга, готовящегося к сложной операции. Воздух стоял густой, неподвижный, с запахом перегретого пластика и едва уловимым ароматом дорогого парфюма.
– Предлагаю прекратить тяжбу с обеих сторон, – произнёс он ровно, будто читая приговор. – Объявим, что достигли мирного соглашения. Взамен мы отказываемся от всех исков и требований по компенсации убытков.
На губах Платонова расцвела спокойная, почти лениво-насмешливая улыбка. Следа той подавленности, что он показывал в зале суда, не осталось. Блэкуэлл ощутил, как в груди растёт раздражение, горячее и колкое, словно в рот набросали уголь. Но лицо его оставалось безупречно спокойным – ледяная маска профессионала.
– Это не самый плохой вариант, согласись? – продолжил он, чуть понижая голос. – Иначе дело мы всё равно выиграем, а тебе придётся выплатить четыре и девять миллиарда долларов.
Сергей медленно выдохнул и склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри.
– Ах, значит, вы пришли предложить милость? – в голосе его звучала лёгкая насмешка, а на губах играла улыбка, почти беззвучная, но отчётливо режущая слух.
Блэкуэлл сжал пальцы на столешнице. В воздухе пахло железом и потом. Он проглотил раздражение и сделал последний ход:
– Что тебе нужно?
Ответ прозвучал просто, почти шутливо:
– Иск.
Мгновение тишины.
– Продолжим.
В глазах Платонова мелькнул блеск – не ярость и не безумие, а азарт. Тот самый, что появляется у человека, который видит впереди не поражение, а интересную игру.
Блэкуэлл почувствовал, как по спине пробежал холод.
– Подумай хорошенько. Даже если "Теранос" рухнет, ты останешься с долгом в четыре миллиарда девятьсот миллионов. Потянешь?
– Ничего. Готов к такому риску.
– Серьёзно?
– Раз уж зашли так далеко – дойдём до конца.
Блэкуэлл поднял брови.
– Ты ведь понимаешь, что выиграть невозможно?
Платонов чуть наклонился вперёд, глядя прямо в глаза:
– Если это повторять слишком часто, люди начнут сомневаться. Может, решат, что пытаетесь заставить замолчать.
Слова зависли между ними, как лезвие. Блэкуэлл не сразу ответил – слишком очевидной была ловушка.
Продолжить процесс – значит, будто подтверждать обвинения. Прекратить – значит признать вину. Вызывать свидетелей – давление. Молчать – тоже давление.
Капкан захлопнулся. "Теранос" оказался в нём беспомощно, как зверь, пойманный в стальную петлю. Безвыходность пахла отчаянием, страхом и антисептиком.
– Ну что ж, – сказал Платонов, поднимаясь. Его голос был лёгким, почти весёлым. – Поживём – увидим.
Он вышел, оставив за собой тихое потрескивание кондиционера и горький запах остывшего кофе, к которому так и не притронулся.
***
Такси мягко покачивалось на вечерних улицах. За окном тянулись неоновые огни, стекло покрывали капли дождя, и город шумел низко, как огромное море. На переднем сиденье, наконец нарушив молчание, адвокат повернулся:
– Блэкуэлл говорил правду, – произнёс он тихо, будто опасаясь, что слова сорвутся не туда. – Даже если толпа за нас – закон может повернуться против. Продолжим в том же духе, и выплаты будут колоссальными.
Дождь барабанил по крыше, пахло мокрым асфальтом и бензином. Платонов смотрел вперёд, взгляд его был спокоен, как у шахматиста, уверенного в своём ходе.
– Всё в порядке. Победу решит один человек.
С самого начала ставка была сделана на одного свидетеля. Киссинджера.
Стоило ему выйти на трибуну – и весь процесс перевернётся. Вопрос был только в том, заговорит ли он.
– Ты уверен, что он согласится? – спросил адвокат с сомнением.
Платонов улыбнулся. Киссинджер жил репутацией. Признать на публике "Меня обманули" – всё равно что выстрелить себе в сердце. Пока что – немыслимо.
Но общественное мнение, если разгорится по-настоящему, способно вывернуть даже железных людей.
Платонов взглянул в мутное отражение в окне, где огни города дрожали, как огоньки на воде.
– Нужно лишь чуть сильнее надавить. Совсем немного, – произнёс он тихо, и уголки губ вновь дрогнули в улыбке.
Глава 10
В душном кабинете, где пахло тревогой, повисла вязкая тишина. За широкими окнами вечерний свет с трудом пробивался сквозь стекло, оставляя на стенах тусклые полосы. Лёгкое гудение кондиционера смешивалось с ровным тиканьем настенных часов – будто отсчитывалось время до неминуемого решения.
Блэкуэлл первым нарушил молчание. Его голос прозвучал глухо, как удар по деревянному столу:
– Будем вызывать ещё одного свидетеля?
Выбор теперь принадлежал ей – Холмс. В глазах женщины, обычно холодных и сосредоточенных, мелькнуло колебание, будто где-то внутри тлел огонёк сомнения.
– Какой вариант принесёт больше выгоды? – произнесла она негромко, чуть хрипло.
– Сейчас не время искать лучший исход, – ответил Блэкуэлл, опуская ладони на стол. – Сейчас важно избежать худшего.
Он говорил медленно, отмеряя слова, как дозы яда.
– Речь уже не о победе в суде. Нужно погасить подозрения, что вспыхнули из-за этих проклятых соглашений о неразглашении.
Пахло застарелым страхом и бумагой, которую слишком часто перелистывали нервные руки. Любое решение теперь казалось плохим.