Увядающая надежда (ЛП)

— Извини, я не хотела тебя разбудить.
— Неважно.
Он подходит к двери и легко открывает ее, спуская лестницу.
— Дождя не было, — говорю я.
— Я знаю.
Я спускаюсь по лестнице и иду прямо к кострищу. Огонь, конечно, потух. Мое сердце колотится, когда я бросаю взгляд в сторону кроны. Внутри меня вертится тоска, угрожая разорвать меня на части. Тристан сказал, что сорок восемь часов после аварии — это время, когда поиски наиболее интенсивны. Сколько часов у нас осталось? Я произвожу быстрый мысленный подсчет. Меньше двадцати четырех.
— Скоро должен пойти дождь, сейчас сезон дождей. В любом случае, здесь есть фрукты, которые содержат достаточно воды, чтобы мы могли продержаться, пока не пойдет дождь, но вчера я не нашел ничего, что выглядело бы знакомо, — говорит Тристан.
— Каковы шансы наткнуться на что-то ядовитое? — спрашиваю я, мое пересохшее горло вытесняет из головы мысль о какой-либо опасности, кроме обезвоживания.
— Давай не будем выяснять. Мы пойдем в другом направлении, чем вчера, поищем фрукты и соберем немного дров в процессе.
— Звучит как план.
На этот раз, когда мы рискуем пробраться между деревьями, я ищу знакомые фрукты. Я не вижу ничего знакомого, но я очарована тем, что вижу. Растения с такими толстыми шипами, что они напоминают клыки. Фрукты, которые имеют текстуру ягод, но размером с ананас. Цветы с такими мясистыми лепестками, что в них должна быть вода. Но лепестки блестящие, как будто их отполировали воском, и я помню, как однажды читала, что лучше держаться подальше от блестящих вещей — они могут содержать яд. По мере того как проходит время и мы удаляемся все дальше от самолета, ситуация становится все хуже. Каждое движение, чтобы срезать или поднять ветки, утомляет меня сверх всякой меры, и мое зрение затуманивается. Жажда и голод снижают мою концентрацию и энергию с молниеносной скоростью. Когда мои ноги становятся слишком нетвердыми, чтобы на них можно было положиться, я прячу все ветки, которые собрала, под одной мышкой, а другой хватаю Тристана за руку. Поскольку он, похоже, тоже спотыкается, я не уверена, что это хорошая идея. Мы снова спускаемся вниз по холму, и мне интересно, сколько времени нам понадобится, чтобы спуститься к подножию, и что мы там найдем.
— Тристан, — говорю я, — если самолет не прилетит… сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до города, если мы отправимся пешком?
— Месяцы. Мы очень глубоко забрались в лес. И нам пришлось бы каждую ночь строить какое-нибудь укрытие, что замедлило бы наше продвижение.
— Мы бы справились?
— Возможно, но это было бы очень опасно. Во всяком случае, сейчас это не вариант.
Мои руки холодеют, искра страха леденит мои нервы.
— Почему?
Он резко вдыхает.
— Увидишь.
Я хмурюсь в замешательстве, когда следую за ним вниз по склону. Несколько минут спустя я уверена, что мы попали в кошмар. Когда мы достигаем подножия холма — или, по крайней мере, того, что, как я полагаю, является подножием, — мы резко останавливаемся, не в силах двигаться вперед. Вокруг нас, насколько я могу видеть, нет ничего, кроме воды. Мутная, грязная вода. Везде. Она должна быть нам по крайней мере по пояс.
— Неужели весь лес под водой? — спрашиваю я дрожащим голосом.
— Я полагаю, что есть части, которые не под водой, но большая часть территории в сезон дождей выглядит вот так. Пройдет четыре месяца, прежде чем наступит сухой сезон и вода отступит. До тех пор мы не можем позволить себе покинуть этот холм.
Четыре месяца. Если никто не прибудет в течение следующих двадцати четырех часов, мы застрянем здесь на четыре месяца. И тут мне приходит в голову еще одна мысль. Мрачная и темная.
— Тристан, даже если самолет найдет нас… где он приземлится? Если повсюду вода…
Каждый глоток воздуха дается мне с трудом.
— Наш холм покрыт деревьями. Как может самолет приземлиться, не разбившись, как наш?
Он отвечает не сразу, и его молчание лишает меня последних проблесков надежды на спасение.
— Они используют вертолет. Давай снова поднимемся на холм, — говорит Тристан.
  
— Нам срочно нужно найти немного фруктов.
Подъем отнимает в два раза больше энергии, чем спуск. Я делаю глубокие, прерывистые вдохи, волоча ноги. Я почти решила попросить Тристана прекратить это и просто пойти к самолету, чтобы разжечь костер, когда он останавливается так резко, что я чуть не врезаюсь в него.
— Я думаю, что это грейпфрутовое дерево, — говорит он.
— Ты уверен? — спрашиваю я. Плоды действительно напоминают грейпфруты, за исключением того, что они намного больше, а кожура выглядит более грубой.
— Нет. Но обезьяны едят плоды, а это значит, что это может быть безопасно и для нас тоже.
— Обезьяны?
Я откидываю голову назад и улыбаюсь. Высоко над нами находится группа обезьян.
— Давай возьмем несколько штук, что бы это ни было, и пойдем обратно.
Поскольку плоды висят высоко, а мы оба слишком устали, чтобы карабкаться вверх, мы просто берем те немногие, что упали на лесную подстилку, и складываем их на ветки, которые несем. К тому времени, как мы возвращаемся к самолету, я едва могу стоять. Мы с Тристаном бросаем ветки рядом с потухшим костром. Тристан отрезает ломтик от одного из фруктов. Из фрукта вытекает сок, и я протягиваю руку.
— Не так быстро, — говорит Тристан, поднося фрукт к губам и держа его там.
— Что ты делаешь?
— Универсальный тест на съедобность.
Я пристально смотрю на него, притворяясь, что слышу об этом не в первый раз.
— Мы только что установили, что обезьяны едят их. Это значит, что мы тоже можем.
Он качает головой, все еще прижимая кусочек к губам.
— Не обязательно.
— Как долго ты будешь это делать?
— Три минуты. После я буду держать его во рту и жевать в течение пятнадцати минут. Если ничего плохого не случится, я проглочу его, и если через восемь часов у меня не будет никаких побочных реакций на него, мы сможем его съесть.
— Восемь часов? Тристан, ты серьезно?
Его выражение лица не оставляет сомнений в том, что так оно и есть.
— Я бы предпочел, чтобы мы не умерли от отравления.
Я вздыхаю.
— Ты прав. Не мог бы ты и мне дать кусочек для проверки?
— Какой смысл и тебе подвергать себя опасности?
Его заботливость застает меня врасплох, наполняя странным теплом.
— В любом случае это не ускорит процесс, — продолжает он.
— Ладно. Но в следующий раз, когда мы будем что-то тестировать, это сделаю я.
Тристан уклончиво пожимает плечами. Мы разводим сигнальный костер, который, как и вчера, поднимает вверх тяжелые клубы дыма, но дает слабое пламя, а затем строим больше импровизированных корзин из листьев для сбора воды. Должна сказать, я не так уж и плоха в этом. Мне удается сплести их гораздо туже, чем вчера. Они определенно выдержат воду. Мои корзины намного лучше, чем у Тристана, и это заставляет меня чувствовать себя менее беспомощной. Но не менее мучимой жаждой. Или менее слабой.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Тристан, когда меня начинает пошатывать. Он помогает мне подняться по лестнице, и я сажусь на ступеньку.
— Есть ли шанс, что я могу съесть один кусочек этого фрукта?
— Нет, прошло всего пять часов. Нам нужно подождать еще три.
— Но…
— Эйми, я знаю, это тяжело, но человеческое тело может днями обходиться без воды, хотя может показаться, что ты не выдержишь и минуты. Будь терпеливой. Это не стоит того, чтобы рисковать.
Я больше не спорю, просто откидываюсь на спинку трапа. Через некоторое время я поднимаюсь на ступеньку, чтобы освободить место для Тристана.
— Давай зайдем в самолет, — говорит он. Я ползу вверх еще на две ступеньки, а потом не могу идти дальше.
— Мне нужно немного отдохнуть.
Моя влажная одежда почти невыносима. Если я сделаю еще несколько шагов вверх и войду внутрь самолета, все станет лучше. Ненамного, потому что в самолете тоже жарко, и воздух липкий. Но я не могу пошевелиться. И часть меня этого не хочет. Отсюда у меня лучший вид на небо, и я также смогу услышать самолет или вертолет, если он прилетит. Я прижимаю ладони к глазам, не желая плакать. Еще рано терять надежду.