Увядающая надежда (ЛП)
— Тристан, пожалуйста, перестань спорить со мной, — мой голос дрожит. — Позволь мне отвести тебя обратно к самолету.
— Нет, ты не понимаешь. Комары… Возможно, у меня малярия или желтая лихорадка. Я могу заразить тебя, — бормочет он. Его колени подгибаются, и я кладу его руку себе на плечи, хватая его за талию, чтобы поддержать. Он пытается отбиться от меня, но он слишком слаб.
— Ты ведешь себя неразумно. Это болезни, которые передаются только при укусах комаров.
Когда я кладу руку ему на лоб, я понимаю, почему он ведет себя неразумно. Его кожа горит от такой сильной лихорадки, что я уверена, что его разум, должно быть, затуманен. Лихорадка — это симптом целого ряда тропических болезней. Какая из них у него и каков процент смертности?
— Давай вернемся, пойдем.
Он так слаб, что не может сопротивляться, и начинает переставлять одну ногу перед другой. До самолета, может быть, сто футов, но мы идем так медленно, что нам потребуется полчаса, чтобы добраться туда. Я прислушиваюсь к опасным звукам, изо всех сил сжимая свой лук. Сейчас я чувствую себя уязвимой, хотя владею луком лучше, чем когда-либо. Если что-то нападет на нас сейчас, я не смогу отреагировать достаточно быстро. Я никак не смогу защитить Тристана, который, кажется, находится на грани обморока. Эти слова звучат у меня в голове снова и снова. Процент смертности. Я качаю головой, крепче сжимая лук. Сначала мне нужно доставить его в безопасное место, а потом я буду беспокоиться о проценте смертности.
Я вся взмокла от пота к тому времени, как уложила Тристана на его сиденье в самолете. Лихорадка Тристана пропитала его рубашку насквозь, поэтому я помогаю ему переодеться в новую. Я зажигаю факел с помощью обрывков своего свадебного платья и выхожу на улицу за корзиной воды. Я намереваюсь использовать ее для компрессов, чтобы сбить его температуру, но так как вода не холодная… Что эффективно против тропических болезней? Я даже не знаю, какая из них у него, поэтому я сосредотачиваюсь на том, что знаю. У него жар. Ему нужно постоянно пить воду. Я вдыхаю, отказываясь плакать.
Когда я возвращаюсь внутрь, я закрепляю факел и замачиваю одну из своих футболок в воде, затем бросаюсь к Тристану.
Я замираю на месте, когда вижу его. Он свернулся калачиком в позе эмбриона, его трясет, зубы стучат, глаза расфокусированы. Я бросаю футболку, бросаюсь к нему, опускаюсь на колени рядом с ним. Он бормочет что-то, чего я не могу разобрать, поэтому я прикладываю ухо как можно ближе к его губам. Я понимаю, что не могу понять, что он говорит, потому что мое сердце стучит у меня в ушах. Возьми себя в руки, Эйми; ты не сможешь помочь ему, если потеряешь самообладание. Ну же.
Но когда он переплетает свои горящие пальцы с моими, я действительно теряю самообладание, и слезы, которые я сдерживала, начинают катиться по моим щекам. Я вытираю их. Я не хочу, чтобы он видел, как я плачу.
— Холодно, — говорит он сквозь стучащие зубы. Его глаза расфокусированы.
— Тебе холодно, ну конечно.
Я хлопаю себя по лбу.
— Вот почему ты дрожишь. Я принесу одеяла.
Я пытаюсь высвободить свои пальцы, но он не отпускает.
— Тристан, я принесу несколько одеял. Я вернусь через секунду.
Мой голос дрожит, но я продолжаю:
— Ты должен отпустить мои пальцы, любовь моя. Пожалуйста.
При слове "любовь" он на секунду фокусирует на мне взгляд, прежде чем снова отвернуться. Он отпускает мою руку. Я приношу два одеяла и набрасываю их на него. Он дрожит так же сильно, как и раньше.
— Холодно, — бормочет он.
— Так холодно.
— Больше нет одеял, Тристан.
Мой голос срывается, и я понимаю, что он меня не слышит и не замечает. Я ставлю корзину с водой рядом с ним, заставляю его пить ее и кладу компрессы ему на лоб. Они совсем не помогают. Его кожа становится горячее с каждой минутой, в то время как его дрожь усиливается. Он повторяет слово "холодно" каждые несколько минут. Я обхватываю его голову руками, устраиваясь на нем сверху под одеялами, надеясь, что немного тепла моего тела передастся ему.
К моему удивлению, его глаза широко распахиваются.
— Ты не должна быть так близко ко мне. Ты заболеешь…
— Шшш… Я не заболею. Доверься мне в этом, пожалуйста.
— Ты можешь прекрасно справиться сама. Ты можешь прокормить себя и разводить огонь.
Ему требуются все его силы, чтобы говорить.
— Ты сильная и храбрая. Ты сможешь пройти через лес самостоятельно.
— Не говори так, пожалуйста. С тобой все будет в порядке, вот увидишь.
— Эйми, — в его голосе звучит такая настойчивость, что ужас струится по моим венам.
— Я могу не проснуться завтра.
— Я не… Нет, ты будешь…
— Ты должна принять это.
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, слезы текут по моим щекам. Он отказывается открывать рот, все еще боясь заразить меня.
— Если ты не проснешься завтра утром, я тоже не хочу просыпаться, — шепчу я. Он обнимает меня. Я никогда не хочу, чтобы он отпускал меня. Наконец он уступает моему поцелую, и я уговариваю его потрескавшиеся от лихорадки губы приоткрыться, нежно лаская его языком.
— Я тебе не нужен, чтобы выжить, — говорит он.
— Ты прав. Мне не нужно, чтобы ты выжил. Мне нужно, чтобы ты жил.
Я прячу голову в изгибе его шеи, благодарная за то, что чувствую его пульс на своей щеке.
— Тебе никто не нужен. Ты как звезда, Эйми. Звезды сияют изнутри. Им больше ничего не нужно.
Эти разговоры о звездах означают, что он бредит. Я сжимаю его рубашку дрожащими руками, как будто это поможет мне удержать его от сползания в мир, где я не смогу до него дотянуться.
— Я не звезда, — шепчу я. — Я — спутник, вращающийся вокруг тебя. Ты — звезда. Мне нужно, чтобы ты сиял.
— Я мог бы сказать то же самое.
— Тогда давай согласимся, что мы звезды друг для друга, — говорю я.
— Ты можешь обнаружить свой собственный свет только во тьме.
Я была в темноте. В ней нет света, который можно было бы найти. Но я с ним не спорю. Свет исходит не из тьмы, а от чего-то другого… от доброты и понимания, которые он показал мне. Делясь своей болью, он забирал мою. Делясь своими кошмарами, он показал мне, какой бесконечной может казаться тьма. Позволив мне прогнать его кошмары, мы оба научились находить свет. Вместе.
Хотела бы я найти слова, чтобы сказать ему, как много он для меня значит. Но я никогда не был сильна в словах, и если я попытаюсь заговорить, то могу в конечном итоге заговорить о звездах, как и он. Но я не та, кто бредит, хотя боль и страх потерять его, возможно, стали причиной другой формы бреда.
Я просто говорю:
— Я люблю тебя, Тристан, — и целую его снова.
— С тобой все будет в порядке. Ты сделаешь все, что в твоих силах. Обещай мне, — шепчет он между поцелуями, еще крепче обнимая меня. Он все еще хочет защитить меня, как всегда, несмотря на то, что смерть стучится в его дверь. Он не может защитить меня от того, чего я боюсь больше всего: его смерти. Я хочу сказать ему, что со мной не все будет в порядке, что я не могу быть в порядке в мире, где его больше нет. Но когда мы перестаем целоваться, его глаза горят настойчивостью, которая пробуждает осознание, как будто единственное, что удерживает его в этом мире, — это мысль о том, что я в безопасности. Я дам ему этот покой. Возможно, это последний раз, когда я смогу предложить ему хоть какой-то покой, прежде чем его вырвут из моих рук.
— Я сама о себе позабочусь.
Прежде чем снова поцеловать его, я добавляю:
— Я обещаю.
Внутри я кричу, давая себе совершенно другое обещание, надеясь, что природа — умоляя природу встать на мою сторону.
Если он звезда и ночь претендует на него, я хочу, чтобы ночь забрала нас обоих.
Я расстегиваю пуговицы на его рубашке, отчаянно желая ощутить прикосновение его кожи к своей, ощутить дрожь, сотрясающую его тело на мне. Я снова целую его.
— Эйми, остановись. Я не должен был целовать тебя… Я не хочу, чтобы ты заболела… пожалуйста.