Увядающая надежда (ЛП)

А потом я вырываюсь из этого состояния. Я отстраняюсь, задыхаясь, покрасневшая и пристыженная. Я вскакиваю на ноги, ища убежища в своем кресле, чувство вины проникает в меня, как отравленная стрела. Я пытаюсь сосредоточиться на звуках проливного дождя снаружи. Льет как из ведра. Я сворачиваюсь калачиком в позе эмбриона. Осознание того, что я сделала, растет, усиливая чувство вины, пока я больше не могу находиться в своей собственной шкуре.
Глава 20
Тристан
Мне очень сложно держаться от нее подальше. Но я знаю, что попытка поговорить с ней или утешить ее только усугубит ситуацию. Я знаю, о чем она думает, потому что я тоже об этом думаю. О нем. Это чертовски хороший способ поблагодарить его за помощь мне.
Но после этого пути назад уже нет.
Я буду бороться за нее.
Глава 21
Эйми
Я просыпаюсь, когда в самолет проникает свет. Я резко сажусь, вспоминая события прошлой ночи. Тристан все еще спит в своем откинутом кресле. Я одеваюсь и быстро выбегаю из самолета. Оказавшись снаружи, я не останавливаюсь. Я продолжаю бежать, мои ноги глубоко увязают в грязи, образовавшейся после дождя прошлой ночью. Бежать отсюда, да, это то, что мне нужно. Но куда? Бежать некуда.
Неважно.
Я продолжаю идти, продолжаю двигаться. Если я пробегу достаточно быстро — достаточно далеко, — этот удушающий пузырь в моем горле должен стать меньше, может быть, даже исчезнет. А вместе с этим и моя вина тоже. Но происходит нечто необъяснимое. Вместо того чтобы уменьшаться, пузырь увеличивается в размерах, пока даже малейший вдох не становится невыносимым. Я не могу оставить чувство вины позади. Потому что это не Тристан, от которого я хочу убежать.
Это я сама.
Поэтому я останавливаюсь, упираясь руками в колени, чувствуя тошноту от моего спринта. При виде моего бриллиантового кольца у меня на глаза наворачиваются слезы. Я закрываю их, отчаянно пытаясь вызвать в воображении образ Криса. Но месяцы, которые я приучала себя не думать о нем, делают мои усилия бесполезными. Мои воспоминания о Крисе теплые, но далекие. Они бледнеют по сравнению с теми, что я собрала здесь, их интенсивность обусловлена опасностью леса и присутствием человека, который душит меня добротой и пробуждает огонь, о существовании которого я никогда не подозревала. Человек, чью боль я могу чувствовать, как свою собственную. Каждое воспоминание, каждый опыт до этого, перед ним, меркнет. Но чувство вины не меркнет.
Что я наделал? Как я допустила, чтобы все дошло до этого? Почему я поддалась прошлой ночью? Ответ проносится у меня в голове, резкий и неумолимый: потому что я очень сильно этого хотела. Даже нуждалась в этом. Дрожа, я копаюсь в своих воспоминаниях, пытаясь разобраться в этом, ища признаки того, что я должна была это предвидеть.
Как только я начинаю вспоминать, знаки появляются повсюду.
Все те разы, когда я хотела утешить его, когда я непреднамеренно расспрашивала его о вещах, которые ему было больно вспоминать.
Мой восторг от того, что я вижу его счастливым.
Ужас, который я испытывала — до сих пор испытываю — при мысли, что с ним может случиться что-то плохое. Дружба, возможно, когда-то и вызывала эти чувства, но не сейчас. Когда именно я пересекла этот барьер, я не знаю. Но я определенно пересекла его, потому что то, что я чувствую, намного сильнее. В разы сильнее. Чувство вины, душащее меня, является подтверждением природы моих чувств.
Внезапно мне становится невыносимо находиться здесь одной. Я выпрямляюсь. Где я, черт возьми, нахожусь? Я не узнаю деревья вокруг себя. Я уверена, что раньше здесь не была. Как долго я уже бегу? Мое сердце колотится о грудную клетку. Я хватаюсь за пояс в поисках перочинного ножа, но у меня его с собой нет. Черт возьми. Это было глупо. Я не взяла ни копье, ни лук. Я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь знакомого среди деревьев. Ничего. Я покрываюсь испариной, пытаясь не обращать внимания на панику и найти дорогу назад. Я с трудом сглатываю, желая успокоиться. Я спустилась с холма, так что, пока я поднимаюсь, я должна, по крайней мере, идти в правильном направлении. Я опускаю глаза на лесную подстилку и вижу перед собой собственные следы. Я иду по следу, благодарная за дождь прошлой ночью. Мне требуется много времени, чтобы вернуться. Я стараюсь ходить на цыпочках, время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться в поисках любых признаков того, что зверь может преследовать меня. Я чувствую себя уязвимой без своего ножа. Через некоторое время я поднимаю упавшую ветку. В худшем случае я буду защищаться с ее помощью. Некоторые листья, покрывающие землю, не покрыты грязью, и я вижу их более подробно. Насыщенные цвета и формы вызывают улыбку на моем лице. Природа рисует более ярко и изобретательно, чем когда-либо сможет воображение любого человека. Кое-что бросается мне в глаза: букет белых красивых цветов. Орхидеи. Иррациональная радость охватывает меня при виде знакомого цветка, как будто флорист в Лос-Анджелесе выскочил из-за дерева и спрашивает меня, хочу ли я, чтобы они были упакованы в серебристую или розовую бумагу. Я собираю столько, сколько могу, используя свою футболку. Я также собираю немного дров, чтобы использовать их в качестве предлога для отлучки на случай, если Тристан уже встал, когда я вернусь. Я надеюсь, что он не… закатит истерику, потому что я ушла одна.
  
Но он не проснулся.
Поэтому я начинаю свой распорядок дня: принимаю душ, разжигаю сигнальный костер и выкапываю несколько кореньев, чтобы съесть их на завтрак. Я ищу фрукты. Обильная роса покрывает все снаружи, покрывая кору деревьев, затрудняя подъем за фруктами. Капли воды, кажется, вызывают множество крошечных неоново-голубых ящериц с оранжевыми полосатыми спинками, которые бегают вверх и вниз по коре. Я должна быть осторожна, чтобы не коснуться их, пока я поднимаюсь. Я прикоснулась к одной из них в первую неделю здесь, и у меня появилась раздражающая сыпь. После лекции Тристана о том, что нужно быть осторожнее, потому что в тропическом лесу даже лягушки могут быть ядовитыми, я не собираюсь рисковать.
В своих поисках я держусь поближе к забору. Такая физическая работа — это то, что мне сейчас нужно, быть достаточно занятой, чтобы не утонуть в чувстве вины. Это не утомляет меня, поэтому я могу обдумать, как справиться с ситуацией. Самое умное, что я придумала, — это вести себя так, как будто ничего не случилось. Я надеюсь, что он подыграет мне.
Я сижу перед огнем, собираясь поджарить корни, когда Тристан говорит:
— Почему ты меня не разбудила?
Я кручу кольцо на пальце, как делала все утро. На лице Тристана появляется нехарактерная ухмылка, затем его взгляд падает на мое кольцо, и его ухмылка исчезает. Я отворачиваюсь от него, концентрируясь на корнях. Долгое время он ничего не говорит. Тишина становится невыносимой, поэтому я делаю процесс обжаривания корней как можно громче. После того, как они бывают готовы, я кладу два на сложенный лист для него, а два оставляю себе. Я передаю ему лист, не глядя на него, и стараюсь смотреть на огонь, пока мы едим.
— Это орхидеи возле навеса?
— Да. Я нашла их у дерева подальше отсюда. Они прекрасны.
— Ты сегодня выходила одна, не так ли? — резко спрашивает он. — Разве ты не понимаешь, насколько это опасно, Эйми?
Я с трудом сглатываю, отводя взгляд. Он прав, конечно. Оглядываясь назад, мой побег сегодня утром кажется еще более идиотским, учитывая, что нас могут окружать ягуары. Тот факт, что мы не нашли свежих отпечатков лап, не означает, что они ушли.
— Мне нужно было побыть одной.
Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Тристан бледнеет. Я задерживаю дыхание.
— Без проблем, — говорит он, пристально глядя на меня. Интенсивность его взгляда пронзает меня, как пылающая стрела. Я теряю себя в его взгляде. В них горит та же потребность, что и прошлой ночью. И кое-что еще. Боль. Это возможность обсудить вчерашний вечер. Он хочет этого. Как трус, каким я и являюсь, я предпочитаю хранить молчание. Когда Тристан снова заговаривает, боль в его голосе становится невыносимой.