Увядающая надежда (ЛП)

— Ты можешь остаться здесь ненадолго? — спрашивает он.
— Конечно.
— Спасибо.
Через некоторое время он засыпает, и кошмары больше не возвращаются. Как, должно быть, ужасно сталкиваться с этими ужасающими образами каждую ночь и все еще переживать их каждый день. Во мне поднимается новая волна восхищения. Прошло много времени с тех пор, как я испытывала такие чувства к кому-то.
Я не могу заснуть, как ни стараюсь. Возвращение на мое место помогло бы, но об этом не может быть и речи. Тристан держит меня в ловушке, держа за запястье и положив голову мне на грудь. Другой рукой он обнимает меня в очень крепких объятиях, как будто от этого зависит его жизнь. Возможно, так оно и есть, и он черпает в этом силу точно так же, как и я, когда ищу у него силы и утешения, когда что-то в лесу пугает меня до смерти. Мне нужно, чтобы он пережил ужасы снаружи. Он нуждается во мне, чтобы преодолеть те, что у него в голове.
Хорошо, что мы можем предложить друг другу именно тот тип силы, который нам нужен.
Глава 16
Тристан
Иногда что-то случается, и пути назад нет. Мне это хорошо известно, я пережил много таких судьбоносных моментов. Они все бросили меня во тьму, опуская меня все глубже и глубже в яму.
На этот раз происходит что — то, что вытащит меня из этой ямы — это уже происходит.
Кто-то.
И теперь, когда я нашел ее, я не могу отказаться от нее.
Глава 17
Эйми
Первое, что я делаю на следующее утро, — это принимаю душ. Обычно я сначала разжигаю сигнальный огонь, а потом принимаю душ, но я чувствую себя такой липкой, что больше не могу себя выносить. Тристан все еще спит, когда я выхожу из самолета. Прошел дождь. Лес приобретает волшебный оттенок после дождя, особенно если это происходит утром. Туман струится сквозь листву, обволакивая деревья и скрывая мокрый пол. Солнце рисует радуги почти каждый день. Я знаю это, потому что я забираюсь на вершину высокого дерева так часто, как только могу после дождя. Вначале я делала это, потому что надеялась увидеть самолет или вертолет, но теперь я делаю это, потому что мне нужно увидеть солнце. Для того, кто вырос под калифорнийским солнцем, нескольких бледных лучей, которые мы получаем под густым навесом, недостаточно.
Я вхожу в нашу импровизированную душевую кабину, пытаясь представить, что это экзотический душ на дорогом курорте, а не кабинка, сделанная из связки деревянных столбов, покрытых листьями. В душе есть три шеста, соединенные вместе сверху, чтобы удерживать плетеную корзину для воды. Если я потяну за плетеную веревку, свисающую с нее, вода потечет из полой бамбуковой трубки, которую Тристан воткнул спереди. Но прямо сейчас мне нужно больше, чтобы освежиться, чем эта тонкая струйка воды. Я хочу опрокинуть корзину, выплеснув всю воду одним огромным всплеском. Позже я заменю корзину на полную. У нас их предостаточно с тех пор, как ночью прошел дождь. Обычно я вешаю свою одежду и полотенце в душе, но так как я планирую выпустить каскад, я оставляю их снаружи, чтобы не намочить. Душ — мое второе любимое место после самолета. Корзина находится высоко, так что мне приходится подпрыгнуть несколько раз, прежде чем я хватаюсь достаточно крепко, чтобы опрокинуть ее. Я чувствую себя так, словно ступила на облака, когда вода льется на мои волосы, мое лицо, мое тело, смывая липкость. Здесь тепло, как всегда, за исключением холодного прикосновения к моей спине… Дрожь?
Или что-то в этом роде.
Я бросаю взгляд на угольно-черную змею, свернувшуюся у моих ног, прежде чем с криком выскакиваю из душа. Я несколько раз поскальзываюсь на грязной земле, торопясь убежать как можно дальше от душа. Я подбегаю к лестнице как раз в тот момент, когда Тристан спускается по ней, и начинаю болтать, неудержимо дрожа. Его руки обнимают меня за талию, он говорит что-то успокаивающим голосом, но я не слышу его из-за оглушительного грохота в ушах.
Когда мой пульс успокаивается, мне удается сказать:
— Змея. В душе.
— Она тебя укусила?
— Нет, нет. Я просто… просто… убей ее, пожалуйста.
  
— Расслабься, Эйми. Дыши.
— Я не хочу дышать, — кричу я, цепляясь за него, сжимая его рубашку.
— Я хочу, чтобы эта штука исчезла оттуда.
— Я позабочусь об этом. Только сначала принесу твое полотенце.
Вот тогда я понимаю, что я совершенно голая. Мои груди прижимаются к его груди. Мои соски превратились в камешки. В ужасе я отпрыгиваю от него, что делает все еще хуже, потому что теперь он может видеть меня лучше. Но он уже видел меня во всей моей обнаженной красе, когда я бегала как сумасшедшая. Чем больше я думаю об этом, тем больше смущаюсь. Мои щеки горят. Вычеркни это. Все мое тело горит от стыда. Я прикрываю свои женские части тела и грудь, пока Тристан не приносит мне полотенце и одежду, затем я оборачиваю полотенце вокруг себя. Почему, черт возьми, мои соски затвердели?
— Змеи в душе нет; я посмотрю, смогу ли найти ее поблизости. Иди в самолет и постарайся успокоиться.
— Хорошо.
Я прячусь в самолете дольше, чем потребовалось бы, чтобы успокоиться и переодеться в свежую одежду. Глубокий и абсолютный стыд приковывает меня к месту. Интересно, есть ли способ никогда больше не выходить и не встречаться с Тристаном? Дело не только в том, что он увидел меня, а то… как отреагировало мое тело. Мои твердые соски, покалывание на моей коже. Это было не потому, что мне было стыдно.
Почему тогда?
Я играю с обручальным кольцом на пальце, чувство вины заглушает мои чувства стыда и смущения. Я помню все другие времена, когда я чувствовала себя виноватой, те времена, когда тело Тристана реагировало неподобающим образом — судорожное дыхание, прикосновение, которое заставляло его прикусывать губу. Я не понимала, почему тогда чувствовала себя виноватой. Но я думаю, что мое подсознание понимало. Я громко ругаюсь. Помолвленная женщина не должна так себя чувствовать. Даже если она не видела своего жениха больше двух месяцев. Я бы сейчас была его женой, если бы не случилось этого дерьма. Я опускаю голову между колен, изо всех сил пытаясь представить Криса, ожидающего меня у алтаря, что иронично, так как я так старалась стереть этот образ из своей головы в течение двух месяцев. Но этот образ не приходит, как и любой другой его образ, что заставляет меня чувствовать себя еще более виноватой.
Когда я набираюсь смелости снова выйти на улицу, Тристан разжигает сигнальный костер, а также обычный костер рядом с ним и жарит что-то, что выглядит восхитительно. Я думаю, он уже совершил ежедневную охоту. Отлично, потому что я умираю с голоду.
— Ты что, заснула? — спрашивает он.
— Да, ненадолго, — вру я.
— Хорошо.
Он окидывает меня обеспокоенным взглядом.
— Ты плохо отдохнула прошлой ночью, не так ли?
Я снова лгу.
— О, это было не так уж плохо.
Прошлой ночью я проспала, может быть, два часа из-за неудобной позы, в которой я была, и жар, исходивший от его тела, был удушающим.
— Мне жаль, если…
— Давай не будем снова начинать эту дискуссию, Тристан. Тебе снятся кошмары. Для меня они не имеют большого значения, просто шум. Но они имеют большое значение для тебя. У тебя больше их не было прошлой ночью, после того как я подошла. Когда ты спал в кабине, ты метался всю ночь. Это уже улучшение.
— Да, так и есть.
— Ну, в этом-то все и дело.
Тристан кивает, перемещая птицу над огнем.
— Что ты сделал со змеей?
— Избавился от нее. Лежала на солнышке на крышке душа.
— Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы предотвратить попадание змей или чего-либо еще в корзину с водой?
— Я что-нибудь придумаю.
— Спасибо. Похоже, еда будет готова не скоро. Я собираюсь поискать фрукты, чтобы мы могли съесть их на ужин.
Тристан резко встает.
— Нет.
— Хм? Почему? Я делаю это каждый день.
— Я видел там несколько тревожных отпечатков лап.
Он указывает на пространство между хвостом самолета и забором.