Увядающая надежда (ЛП)

Я отвожу взгляд от его рук, когда он начинает ощипывать птицу.
— Какова была другая причина?
— Хмм?
— Другая причина, по которой у вас ничего не получилось?
— Другой причиной… был я. — Странный звук вырывается из его горла, и когда он снова заговаривает, его голос дрожит.
— Или, скорее, посттравматическое стрессовое расстройство.
— О.
— Мне поставили диагноз после того, как я вернулся домой. Я постоянно злился и избегал людей. Люди также избегали меня, даже люди, которые были моими друзьями. Некоторые боялись меня. Я терпеть не мог слышать определенные звуки. Мне снились ужасные кошмары. Раньше они были намного, намного хуже, чем сейчас. И Селия… она начала желать, чтобы я снова вернулся в армию. Она вообще не могла иметь со мной дело. Начала избегать меня в течение дня. Ночью спала в другой комнате, а потом стала ночевать у своей подруги, сказав, что не может отдохнуть. Что она все еще может слышать меня.
— Вы ходили на консультацию?
— Я ходил. Я помню, как мой консультант предупреждал меня, что многие браки, подобные моему, распадаются. Он предложил нам провести семейную терапию. Мне потребовалась целая вечность, чтобы набраться смелости и попросить Селию пойти со мной на консультацию. К тому времени, как я это сделал, она вообще почти не возвращалась домой. Я думаю, для нее все уже было кончено, но я отказывался это видеть. Я подготовил эту очень сложную речь и повел ее в ресторан, где мы были на нашем первом свидании много лет назад. В ту ночь она сообщила мне новость о том, что хочет развестись.
— Это… Мне жаль… это очень печально.
— Так и есть. Невероятно, как быстро все может пойти не так. Она сказала мне, что разлюбила меня. И, как ты правильно предположила, влюблена в кого-то другого.
— Ах…
Следующие несколько минут проходят в тишине, пока мы насаживаем птицу на шампур вместе с несколькими сероватыми, похожими на бумагу корнями, которые я выкопал сегодня рано утром. Мой желудок скручивается при виде жарящейся птицы. Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз нормально ела. У Тристана тоже урчит в животе. Чтобы утолить голод до тех пор, пока птица не будет готова, каждый из нас выпивает по несколько банок воды. Вода, как обычно, чуть теплая, и я бы все отдала за глоток ледяной воды. У меня болит горло при одной мысли об этом.
Поскольку он не выказывал никаких признаков желания продолжить разговор, я удивлена, когда он снова заговорил о своей жене.
— Они поженились сразу после нашего развода, а через несколько месяцев у них родился ребенок.
— Он был зачат, когда вы двое еще были женаты?
— Простая математика доказывает, что да.
— Как ты справился с этим?
— Плохо, — говорит он, уставившись на жарящуюся птицу, положив подбородок на колени.
— Я стал кем-то вроде отшельника на некоторое время.
— Почему ты не вернулся в армию?
— Я не мог. Несмотря ни на что, я все же оправлялся от травмы и не хотел возвращаться к исходной точке. И я ненавидел армию. В некотором смысле, я чувствовал, что она была виновата во всем, что произошло — в моих кошмарах, потери Селии.
— Ну, так оно и было, — говорю я.
— Я не знаю. Раньше я верил, что опыт, который подбрасывает нам жизнь, формирует нас. Теперь я думаю, что именно то, как мы справляемся с этим опытом, формирует нас.
— Это интересный взгляд на вещи, — бормочу я. Мои мысли возвращаются к моим собственным мрачным дням после того как умерли мои родители. Сказать, что я плохо справлялась, — это еще мягко сказано. Но я не хочу думать о своих родителях. Я годами приучала себя не позволять своим мыслям обращаться к ним — отвлекать свои мысли на что-то другое, когда они угрожали вспомнить то, что я хотела забыть. Возможно, именно поэтому мне так быстро удалось приучить себя не думать о Крисе с тех пор, как мы потерпели крушение в этом забытом месте.
— Итак, если ты не считаешь армию ответственной, почему ты не вернулся туда?
Он пожимает плечами.
— Я больше не хотел такой жизни. Когда я встретил Селию, я был молод и полон мечтаний, готовый пожертвовать собой ради общего блага. Легко быть щедрым, когда ты счастлив. Я потерял и счастье, и способность мечтать. И, честно говоря, армия была не тем местом, где можно творить добро, как я когда-то думал.
  
— Ты всегда хотел быть в армии?
— Я думал о том, чтобы стать врачом. Либо врач, либо военный. Я выбрал военную службу в свой семнадцатый день рождения.
Раньше я восхищалась им за его доброту и отсутствие страха. Теперь я восхищаюсь им еще больше. Для принятия такого решения требуется огромная внутренняя сила. Особенно в таком юном возрасте.
— Когда я вернулся из армии, я думал о том, чтобы поступить в колледж, а затем поступить в медицинскую школу, но я чувствовал себя слишком старым для этого.
— Ты все еще любишь Селию?
— Нет. В какой-то момент я тоже разлюбил ее, сам того не осознавая. Я цеплялся за нее, потому что она воплощала надежду на нормальную жизнь, а потом я узнал, что надежды больше не существует.
Что-то пересекает черты его лица… как тень… такая густая, почти как вуаль. Я понимаю, что видела это выражение у него раньше. Когда он выпускал те стрелы. Когда он желает мне спокойной ночи и уходит в кабину пилота. Глубоко нахмуренные брови и страдальческий взгляд были не так заметны, но они были. Признаки того, что человек прячется в своей скорлупе. Нет, не в скорлупе.
В своем аду.
У меня возникает необъяснимое желание сказать ему что-нибудь утешительное, вызвать улыбку на его лице, потому что его мучения терзают меня, как если бы они были моими собственными. Прежде чем у меня появляется возможность хорошенько обдумать все, он растягивает уголки губ в улыбке и говорит:
— Итак, я прошел подготовку на пилота и начал работать на Криса.
— Что ж, хорошо для меня. Кто знает, как долго я бы продержалась, если бы пилотировал кто-то менее подготовленный к выживанию.
— Нам стоит пойти на разведку сразу после еды, чтобы найти яд для наконечников стрел, — говорит Тристан, и я киваю в знак согласия. Но когда птица и коренья готовы, мы едим так быстро, что наши желудки болят сильнее, чем от голода, заставляя нас отдыхать несколько часов.
— Давайте начнем, — говорит Тристан.
— Сегодня мы не продвинемся далеко, потому что примерно через час стемнеет, но любой прогресс лучше, чем ничего.
Я киваю.
— Может, нам взять с собой факел?
— Да.
Я захожу в самолет и отрываю еще один отрезок от своего свадебного платья. Его назначенная роль сейчас заключается в предоставлении ткани для факелов. Первые несколько раз мне казалось, что с меня сдирают кожу. Будто я лишала себя того, что сохраняло мою надежду. Но теперь я понимаю, что платье все еще воплощает надежду, хотя и другую надежду, чем раньше. Раньше она означала исполнение моей мечты о женитьбе. Теперь это была моя надежда остаться в живых и держать зверей подальше.
Тристан обмакивает полоску ткани в наши последние капли жидкого животного жира, а затем оборачивает ее вокруг ветки и поджигает над огнем. Затем мы направляемся в лес. Это первый раз за две недели, когда Тристан идет дальше, чем просто мимо первых нескольких деревьев. Это такое облегчение, что больше не нужно идти одной. Просто видя его перед собой, с его сильными руками и уверенной походкой, я чувствую себя в большей безопасности, чем с тысячью факелами или оружием.
— Что мы ищем?
Тристан поджимает губы.
— Не уверен. Здесь есть много ядовитых растений, но мы никак не можем сказать, достаточно ли они ядовиты для того, что нам нужно. Давайте поищем растения, вокруг которых нет других растений или насекомых. Это явный признак сильного яда.
Мы не встречаем ни одного растения, которое соответствовало бы критериям Тристана. Я сомневаюсь, что в этом лесу найдется хоть дюйм, который не был бы покрыт насекомыми. Я указываю на несколько растений с блестящими листьями и одно с шипами, где я ужалила себя в щеку несколько дней назад. Это причиняло мне боль, которая соперничала с ужасным походом к дантисту. Тристан не удовлетворен ни одним из них. В конце концов я перестаю указывать на вещи и оставляю его осматривать растения самостоятельно.