Увядающая надежда (ЛП)

— Это впечатляет.
— Спасибо. Помогает то, что ночью мне нужно спать всего около четырех часов. Много времени, чтобы попрактиковаться в упражнениях, которые дал мне мой терапевт. Твоя очередь.
— Моя очередь для чего? — спрашивает он слишком невинно.
Я хмурюсь, толкая его локтем.
— Где ты вырос?
— В Вашингтоне.
Вот он, предсказанный ответ из одного слова.
— У тебя есть братья, сестры… у тебя в детстве была собака?
Он вскидывает руки вверх; я победила его. Я улыбаюсь, и он тоже. Я наконец — то сломала ледяную стену — или что там было между нами. Я узнаю, что у него нет братьев и сестер, и у него было две собаки в детстве. Его родители переехали во Флориду после выхода на пенсию, и он навещает их несколько раз в год. С этого момента, всякий раз, когда мы выполняем задание, которое не заставляет нас запыхаться, я начинаю новый раунд вопросов. К моему удивлению, он отвечает каждый раз, если только я не спрашиваю о его личной жизни или работе до того, как он начал работать на Криса. Я быстро учусь держаться подальше от этих тем и радуюсь каждой маленькой частичке информации, которую он раскрывает о себе, какой бы незначительной она ни была.
Узнавать о нем больше становится своего рода преступным удовольствием. Процесс постепенного открытия чего-то нового о ком-то завораживает. Я знаю большинство своих друзей очень давно. Я училась в колледже в Лос-Анджелесе, где выросла, так что колледж тоже не был большим новшеством. Даже мои отношения с Крисом… что ж, там было не так уж много места для открытий. Мне казалось, что и его я знала целую вечность. Между нами было не так уж много сюрпризов или секретов. Я втайне ревновала, слушая, как мои друзья рассказывают о первом свидании или начале отношений, когда они больше узнавали о своем партнере. Конечно, когда у упомянутого партнера оказывалась вторая девушка или он оказывался торговцем наркотиками вместо ветеринара, я была благодарна, что между мной и Крисом не было неизведанной территории. И все же я не могу отрицать волнения от открытия. Теперь у меня есть привилегия каждый день переживать это в отрывках размером в каплю.
Глава 8
Эйми
Я вытираю лоб, стирая одну из двух своих футболок на одной из стиральных досок, которые Тристан сделал две недели назад. Рядом со мной Тристан делает то же самое со своей рубашкой. Мы сидим на одном из массивных поваленных стволов деревьев, которые мы используем в качестве скамейки, у каждого между ног стиральная доска. Мы здесь чуть больше месяца, и я клянусь, что стирка одежды — одна из лучших тренировок на свете. Я бросаю взгляд на свою кучу одежды — нижнее белье, два платья, одна пара джинсов и одна футболка — в ожидании, когда я их постираю, и проклинаю их. Я начала носить некоторые из своих платьев, какими бы непрактичными они ни были, потому что тонкая ткань хорошо подходит для этой влажной жары. Сейчас на мне длинное красное платье с короткими волнистыми рукавами. Есть еще одно платье, кроме моего свадебного платья, к которому я не прикасалась. Белое шифоновое платье с темно-синим кружевом. Просто оно слишком длинное и непрактичное. Оно лежит на дне моего чемодана вместе с другими бесполезными вещами, такими как моя косметичка.
Тристан выливает несколько капель геля для душа на мою доску, а затем на свою. Этого недостаточно, чтобы почистить одежду, но от этого она лучше пахнет. Это максимум, на что мы можем надеяться, учитывая наши обстоятельства, и мы очень стараемся тратить как можно меньше геля для душа.
— Какой твой любимый цвет? — спрашивает Тристан. Наконец-то ему нравится наша маленькая игра в вопросы, и он начинает ее почти так же часто, как и я.
— Белый.
— Это не цвет, — говорит Тристан с улыбкой, цокая языком.
— Ну, это тот, что мне нравится больше всего, — говорю я, защищаясь.
— Так вот почему у тебя так много белой одежды?
— Да, — говорю я, удивленная, что он это заметил. Я часто носила белое в Лос-Анджелесе.
Он кивает, как будто что-то обдумывая.
— Тебе идет белое.
  
Я слегка краснею. Один из волнистых коротких рукавов платья, которое на мне надето, спадает с моего плеча. Я поднимаю руку, чтобы поднять его на место, когда Тристан делает то же самое. Наши руки встречаются на полпути, и когда наши пальцы соприкасаются, сквозь нас проносится электричество. Оно такое сильное, что я чувствую жжение в пальцах даже после того, как мы прерываем контакт. Тепло распространяется от моих пальцев, поднимаясь к щекам, и я краснею, смущенная, еще больше, когда понимаю, что Тристан избегает моего взгляда.
— Ты хорошо выглядишь во всем, что носишь, — говорит он, — Эйми.
Я слегка вздрагиваю при звуке своего имени. Я обычно так делаю, когда он его говорит. И он часто его говорит, с тех пор как я его попросила. Я не могу точно определить, как и почему, но теперь оно звучит по-другому.
Через несколько минут я спрашиваю:
— Какое твое любимое блюдо?
Он не пропускает ни одного удара.
— Омлет.
Я хихикаю.
— Это не считается едой, — говорю я, пользуясь шансом отомстить ему за насмешку над моим любимым цветом. — Никто не мечтает об омлете. Это еда на крайний случай, которую может приготовить любой. Выбери что-нибудь другое.
— Ну, это то, что мне нравится. Я люблю омлет на завтрак. Это большая честь — иметь возможность съесть его, сидя в удобном кресле и читая газету.
Это немного странно, но я не наставиваю дальше. Каждый день здесь, должно быть, для него привилегия, так как мы почти каждое утро едим яйца, хотя и вареные, а не омлет. Может быть, это его виноватое удовольствие. Как кофе для меня.
Гораздо позже я поняла, что привилегия заключается вовсе не в яйцах, а в чем-то совершенно другом.
— Я не знаю насчет омлетов, но я люблю свой кофе по утрам.
— Я знаю, — говорит он, улыбаясь еще шире. — Ровно в 7:00 утра. С одной ложкой сахара.
— Ты проницателен, — говорю я.
— Что еще ты во мне заметил?
— Тебе нравится менять стрижку каждые шесть месяцев и…
— Ух ты. Ты был бы идеальным парнем, — говорю я, ошеломленная. — Большинство мужчин не замечают подобных вещей.
Выражение его лица становится жестче, и я прикусываю губу. Снова ступаю на запретную территорию.
— Я имела это в виду как комплимент, — добавляю я, хотя у меня такое чувство, что это не поможет.
— Мне просто нравится наблюдать… мелочи, — говорит он, выделяя слова. Я обдумываю их в течение нескольких секунд в тишине.
— Твои руки почти кровоточат, Эйми, — встревоженно говорит он. — Я постираю твои остальные вещи сам.
Я смотрю на свои руки и замечаю, что кожа облупилась. Если я продолжу тереть одежду о стиральную доску, она в мгновение ока окровавится. Мой взгляд перемещается к рукам Тристана. Они покраснели, но в гораздо лучшем состоянии, чем у меня.
— Спасибо, — говорю я. Напряжение в его позе спадает, и я вздыхаю с облегчением, радуясь, что выбралась с запретной территории. Почему он так трепетно относится к своей личной жизни? Может быть, он откроется. Неделю назад я вообще не могла разговорить его, а теперь он задает почти столько же вопросов, сколько и я. Но он меняется, когда я случайно вторгаюсь на его запретную территорию со своими вопросами. Его глаза расширяются, в то время как что-то, что я никогда не ассоциировала с ним, проникает в его темные, живые глаза: уязвимость. Так много уязвимости, что я ничего так не хочу, как обнять его и найти способ отвести его в безопасное место. Я не могу выносить муку в его глазах, напряжение, которое внезапно овладевает им. Я привязываюсь к Тристану с каждым днем все больше и больше, с каждым добрым поступком, который он делает, чтобы сделать ситуацию терпимее для меня, и с каждым успокаивающим словом, которое он говорит.
Наблюдая, как он трет мои джинсы о стиральную доску, я удивляюсь, почему мельница слухов в доме родителей Криса, которая была надежным источником новостей о личной жизни каждого, никогда ничего не упоминала о личной жизни Тристана… например, тот факт, что он был женат. Я полагаю, что там он был таким же молчаливым, как и со мной.