Молотов. Полудержавный властелин

Вчера был в городе, купил две новых книги. У меня нет твердого магазина — и там и сям. покупаю. Купил в Доме книги на проспекте Калинина. «Великий Октябрь» — у меня одного тома не было, и «Диалектика современной эпохи».
28.04.1976
— Некоторые наши писатели сейчас говорят о том, что вообще революция была не нужна.
— Наши кулацкие писатели, — уточняет Молотов.
27.04.1973
— Артист Яншин прочитал Солженицына и говорит мне: «Я знаю такие деревни». Говорю ему: «Можно хуже найти деревни. Но чего ждать от белогвардейцев?» Ему стало неловко. Он мне говорил с таким восторгом: «Вы читали «Матренин двор»?» — «Да, читал». — «Я знал людей, которые так живут».
Боже мой! Плеханов говорил в свое время о некоторых политиках, что они видят только задницу революции, описывают отрицательные стороны. Так это разве революция? Плеханов очень острый полемист, недаром его Ленин так ценил. Я вырос на Плеханове, а не на Ленине.
— Сталин в своей речи сказал, что Гитлер хочет уничтожить нацию Плеханова и Ленина — Плеханова первым назвал, — говорю я.
— Конечно. Это не шутка. На нем выросли… Жил за границей. Он же барин большой. Не хватило революционного духу.
28.04.1976
— Я собрал тысячу восемьсот стихотворений, — говорит Малашкин. — Это не считая «Мятежи» и «Мускулы». Я выберу триста, будет неплохо. Но отбирать очень трудно. У Блока семь томов. Три стихотворения можно прочесть, а восемьдесят — выбросить. Вот когда три томика было — это замечательно. Брюсов это подбирал… Я считаю, сама величина — Брюсов.
— Но Брюсова теперь редко вспоминают.
— У него проза хорошая, романы, замечательные стихи. Все-таки советский был человек.
— Это правильно, — соглашается Молотов. — Немножко, по-моему, у него рассудочность. Безусловно, талант. Переводы тоже замечательные. Верхарна, например. Вот романы его я не читал. О них никогда не упоминается даже.
— «Алтарь победы», четвертый век…
— Он был символистом? Был, конечно.
— Был. А Блок? А Андрей Белый? А Сологуб? Все они были.
— Поэтому они к революции мало имели отношения. Тот же Блок — он быстро понял, но мало о революции у него, — говорит Молотов. — Ты современную литературу художественную читаешь?
— Читаю, но мало, — отвечает Малашкин. — А ее и неинтересно читать. Много читаю иностранной литературы, а хорошей литературы мы не издаем.
— Ну почему неинтересно? Нельзя так сказать, что мы, старики, все знаем, а молодежь ничего не знает, — возражает Молотов.
— Во-первых, это не литература. Вот при Сталине литература была замечательная. Сейчас нет ее. Создали лучшие произведения, а сейчас что за литература?
— Нет, литература, — отвечает Молотов, — но с другим немного привкусом. Тургенев о большевиках не писал, а остался Тургеневым… Вот это ты очень однобоко судишь. Однобоко… Устарели мы с тобой, — продолжает Молотов. — Не знаем мы настоящую жизнь и не понимаем. Мозги уже зарастают плесенью. Это надо понять, а не поймешь — останешься чудаком.
— Не могу работать, не получается, — жалуется Малашкин. — Пол-романа не закончено.
— Я тоже уже не могу работать. Поздно, — соглашается Молотов. — Длительно и серьезно не получается… Кое-что может выйти, но ничего серьезного — нет. А остальное — самодовольство — это меня не интересует. Можно себя утешать, но это занятие скучное.
— У меня мысль все-таки работает, — возражает Малашкин.
— Отсталая мысль.
— Я хочу быть молодым.
— Через себя не перепрыгнешь. Хочу быть героем, хочу быть великаном! Теперь другие задачи, а ты этого не понимаешь.
— Если бы ты работал сейчас во главе государства, ты был бы молодым и здоровым, — опять возражает Малашкин.
— Я не могу уже.
— Но я не плохой писатель, — с надеждой говорит Малашкин.
— Я считаю тебя средним писателем, — спокойно отвечает Молотов.
— Слушай, Вячеслав. Что же это со Сталиным творят? Ведь ничего общего… Мы-то знали его, жили, видели… Зачем же? Он сорок лет работал, он тридцать лет руководил страной. Ходил вот в штанах серых и в шубенке такой — и великий человек! Что мы — дураки, что ли, все?
  
— Правильно. Он будет восстановлен, конечно, — говорит Молотов. — Я уверен в этом. Не может быть иначе.
— Я как-то был у него давно еще — он сидит, пишет, работает и тяжело так дышит: «хх-хх». Ты тоже сам все писал. Сидел я у тебя на даче, а ты писал.
— Ты на машинке можешь писать, а я не могу, — продолжает Молотов. — Троцкий на магнитофон наговаривал. Не то чтобы он всегда это делал, но он это легко делал. Уже были магнитофоны…
— Ленина не было в России, Сталин был в ссылке, сколько ты работал все-таки в Петрограде… Сталин о тебе хорошо говорил.
— Еще бы. Не отказываюсь, — говорит Молотов. — Я работал честно.
28.04.1976, 25.10.1980, 06.03.1981, 04.12.1981, 12.03.1982
  
Недоволен
 
Молотов позвонил мне: договорился ли я с Малашкиным, что привезу его в Жуковку? А я не то что забыл позвонить, но откладывал на потом.
— Вы что там, спите? — недовольно сказал Молотов, когда я ответил, что еще не звонил.
Я тут же поговорил по телефону с Малашкиным, договорились на двадцать пятое число. Перезвонил Молотову.
— Хорошо, — сказал он, — а то у нас есть люди, которые на ходу засыпают.
Недоволен.
Сначала он сам собирался поехать к Малашкину, но потом сказал, что в Жуковке встретиться будет удобнее:
— Там у него мальчишки.
— И собака большая, — добавил я.
— Я собак боюсь, — говорит Молотов. — Я кусан в детстве.
— И я кусан. Клок из спины выдрала овчарка.
— А у меня из задницы. Я ее тащил за собой, мальчишка, лет семи, — говорит Вячеслав Михайлович.
23.10.1980
  
Читаю стихи…
 
Приехали к Молотову с фотокорреспондентом Михаилом Харлампиевым. Он говорит:
— Феликс — очень правдивый парень. Я горжусь нашей дружбой с Феликсом.
— Он мужик хороший, безусловно. Это доказано, — говорит Молотов. — Может быть, он стихотворение какое-нибудь новое принес, можно прочитать.
— Я принес вам новую книгу в подарок — «Правое дело», где напечатаны стихи, посвященные вам. «В. М. М.» — и все понятно. Два стихотворения вам посвящены — «Мои красавцы — старики…» и «Большевик» (читаю):
 
 
Мои красавцы — старики,
 
я к вашим будням прикасаюсь,
 
живые, те большевики,
 
потомков будущая зависть.
 
Хотелось тоже вам небось
 
побыть беспечными когда-то.
 
Куда б спокойнее жилось
 
в купцах, дворянах, адвокатах.
 
Но ваш порыв переиграл
 
Гурзуфы, ярмарки, мазурки
 
на Александровский централ,
 
на Турухански и Манзурки
 
 
— Правильно, — говорит Молотов посреди моего чтения.
— Сталин в Туруханске был, Молотов в Манзурке в ссылке, — говорю я и продолжаю читать:
 
 
И вы не думали тогда,
 
какая выйдет вам удача,
 
карельский крест, или звезда,
 
или совминовская дача.
 
Однако вам запомнить, как —
 
не все рассказано об этом —
 
Ильич в дырявых башмаках
 
провозглашает власть Советов.
 
 
— Тут тоже намек есть, — говорит Молотов. Он рассказывал мне, как Ленин, провозглашая Советскую власть, приподнимал ногу, и была видна протертая подошва его ботинка. Я заканчиваю стихотворение: