Молотов. Полудержавный властелин

Вот так сидят за столом и разговаривают. Я видел их вместе пятнадцать раз.
В марте 1971 года Молотову исполнился восемьдесят один год. Он приболел: «Угораздило меня снова упасть и стукнуться». Я приехал к нему с выступления в школе № 54 на улице Доватора, успел на электричку в 14.26 и в начале шестнадцатого часа был на знакомой даче.
— А мы уже все самое вкусное съели! — сказал, здороваясь, Молотов. И поздравил меня с рождением сына: — Продолжается наша гвардия, поколение большевиков!
Рядом с Молотовым — Малашкин. Интересный старик, стольких знал, ходил к Блоку с Есениным, когда тот приезжал в Питер за славой…
Мой неизменный спутник по поездкам к Молотову Шота Иванович Кванталиани стал говорить о том, что армяне стараются заселить грузинское побережье:
— Клянусь прахом моего отца! Шила в мешке не утаишь!
— У них мало хороших мест, а в Грузии много. Кое-что хотят у вас отнять, это возможно, — говорит Молотов.
— Если вы глазами хлопаете, почему не отнять? — добавляет Малашкин.
— У вас много национализма, — определяет Молотов.
— А Ленин говорил о гордости великороссов, — замечает Малашкин.
— Но как он говорит о гордости великороссов? — рассуждает Молотов. — Даже Пушкина не называет, Толстого, Чайковского, Менделеева не называет.
— А вы Украину просмотрели, — продолжает Малашкин. — Есть такой поэт Малышко. Подходит к милиционеру, русскому, спрашивает, какая это улица — по-украински, тот отвечает ему по-русски. Малышко дает ему по физиономии. Если б я был милиционером, я б его стрелять не стал, но прикладом нагана дал бы ему по башке. А ему сошло с рук.
— Это вот ты не прав, — говорит Молотов. Малашкин не унимается:
— У нас национализма нету. У русских людей национализма и шовинизма никогда не было!
— Сколько угодно! — возражает Молотов.
— У каждой нации есть, — соглашается Шота Иванович. — Не народ, а представители отдельные.
— Конечно, не весь народ, само собой, — говорит Молотов. («Само» он произносит с ударением на первом слоге. — Ф. Ч.)
— Никогда в крестьянстве не было антисемитизма, — продолжает Малашкин. — Ни среди грузчиков на пристани, ни в деревне не было.
— Брось ты об этом говорить, — спокойно убеждает его Молотов. — Есть, и сколько угодно. Ты Ленина не читал, а он предупреждал насчет великорусского шовинизма, и он прав. Все было и еще много сохранилось, даже среди коммунистов.
Спор накалился, и тогда Малашкин говорит:
— Приходи ко мне, у меня тоже и коньяк есть, и вино.
— Тебе палец в рот не клади! — отвечает Молотов.
— Но в критический момент он вам не изменил, — замечает Кванталиани.
— Не изменил. Не пошел, не успел подписать, — улыбается Молотов.
Это — о 1957 годе, об «антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова». Старые большевики подписали опубликованное в «Правде» письмо, осуждавшее фракционеров. Некоторые из них сразу же пытались принести свои извинения Молотову: нас-де заставили, грозя лишением персональных пенсий, но Молотов никого из них не принял.
— Мне из Союза писателей был звонок, — говорит Малашкин. — «Сергей Иванович, надо подписать». Я сказал, что уезжаю на дачу. «Тогда мы поставим вашу фамилию». — «Это что ж, по шапке меня женили?» — «Не хотите?» — «Не хочу». — «Тогда мы вас на бюро поставим».
…Речь зашла о писателях, о литературе.
— Через десять лет у нас будет совершенно другой пролетариат, — говорит Малашкин. — Чтобы при этом быть поэтом, писателем, надо стать выше, иначе никто читать не станет. Точно так же наши современные руководители, они очень примитивные, и от собраний ждать нечего. Были бы они умные, они б сказали: «Мы уходим». Из двухсот тридцати миллионов нельзя выбрать талантливых людей? Вот ты сейчас работаешь над книгой. Наверно, это будет что-то продолжающее «Государство и революцию» Ленина?
— Жаль, что вы не пишете мемуаров, — говорит Шота Иванович. — Народ очень ждет.
— Мне это неинтересно писать, — отвечает Молотов.
— Мемуары пусть Майский пишет, — говорит Малашкин, — как он победил всех. А ты пишешь то, что лет на пятьдесят вперед даст зарядку. И мы, писатели, если не будем так…
  
— Поэт и писатель особенно должен смотреть вперед, — утверждает Молотов. — Это не всегда получается. Я начал читать в «Иностранной литературе» венгерский роман какой-то… Я переводные вещи тоже читаю, нельзя без них обойтись.
— А я хочу Мопассана, Бодлера, Верлена читать на французском языке, а не переводы, — возражает Малашкин. — Я, когда учился в университете Шанявского и работал, стал изучать французский язык, пробовал переводить Верлена. Тут война, меня взяли на фронт… Ну а потом в Нижнем Новгороде — ты же был там — я лес заготовлял. Приехал Рыков, говорит: «За вагон дров даю вагон керенок!»
— Это тоже на иностранных языках? При чем тут языки? — смеется Молотов.
— Одно дело, когда переводит Брюсов, другое — Антокольский. Вот он перевел «Пьяный корабль» Рембо — это ж пошлость! А гонору у него сколько! Как мэтр… Или вот Твардовского избаловали, что он выдающийся…
— Все-таки поэт он, конечно, не рядовой, Твардовский. Но гнилой, — добавляет Молотов.
— А первые стихи его прямо кулацкие, — не унимается Малашкин. — Да и не могу я читать: Данила, Вавила, придавило… Можно ли читать семь тысяч строк «Василия Теркина», написанных хореем? Куски есть отличные. Я его встретил в больнице и сказал: «Я б на вашем месте оставил одну тысячу двести строк. Вот у вас Теркин чинит часы — прекрасно, а второй раз чинит — скучно». А он говорит: «Я все-таки хочу гонорар получать».
— Пошутил, конечно.
— Не шутил, — упрямится Сергей Иванович.
Но послушать Малашкина, так и Есенин «поэт очень талантливый, но сырой. Вот Брюсов и Блок — другое дело, они намного его выше».
А в общем, в Малашкине жила неистребимая русская черта, присущая гоголевскому Собакевичу: есть один порядочный человек — судья, да и тот, если разобраться…
«Много мусора фургонного», — сказал Сергей Иванович об одном популярном поэте.
— Мы поехали с Есениным искать славы, — рассказывал Малашкин. — Учились вместе в университете Шанявского, он писал о деревне, я — о городе. Поехали в Питер к Блоку, остановились у Клюева. Я спал на диване, а они вместе с Клюевым на кровати. Потом к Мережковскому отправились. Мы с Клюевым через парадный ход, а Есенин надел на себя коробок — там мыло, гребешки, — пошел через черный ход, узнал, что горничная — рязанская, и говорит: «Я тоже рязанский, стихи пишу».
Это 1915 год. Сидим у Мережковского, Есенин прочитал ему «Русь», Мережковский вскакивает с кресла, поднимает палец: «Боги сами сходят к нам с небес!» Потом Есенина призвали в армию, он был в охране, читал стихи сначала царице, потом царю, его приближали к царю, и царь его освободил от военной службы. Помните, на фотографии он важно сидит впереди, а ведь просто солдат…
А что он потом вытворял с Дункан! Помню, выгнал ее на мороз и заставил, голую, плясать на снегу! И еще помню: напился и сидит на перилах, балансирует, свалится — не свалится в лестничный пролет. А народ внизу переживает: «Сережа, не надо!» Все-таки поскромнее бы… Конечно, Есенин — это не Степан Щипачев. Сколько я помогал Щипачеву, когда ты работал, Вячеслав, — тогда все ко мне бегали! Приходит ко мне, плачется, что зарубили его поэму «Домик в Шушенском» — на Сталинскую премию. Я тебя попросил, и через год он получил премию…
— О Есенине вы знали при его жизни? — спрашиваю у Молотова.
— Ну конечно. Он не был запрещен. Мало издавался. Сейчас, по-моему, его раздувают. Бесспорно, действительно был талантлив. Но не был большевистским поэтом.
— А Маяковский все-таки стал большевистским поэтом, — говорит Шота Иванович.
— Да. Лучшим поэтом, — добавляет Молотов.
— Есенин не поднялся до того, чтобы воспевать Советскую власть, — говорит Кванталиани.
— Не поднялся, да. Но зато против Маяковского и ополчились большинство поэтов, критики, потому что он стал воспевать Советскую власть, Ленина, да и Сталина.