Долина кукол
– Полно, Джен. В последней картине ты сыграла великолепно.
– Мне тоже показалось, что неплохо. Это моя первая серьезная роль. Но эта картина не окупается.
– Это ровным счетом ничего не значит. Даже с самыми крупными звездами фильмы сплошь и рядом постоянно оказываются убыточными. По данным опроса за прошлый месяц твои фильмы занимают третье место по кассовым сборам.
Дженифер пожала плечами.
– Послушай, если бы я не встретила его, я была бы сейчас в шоковом состоянии. На студии все в трансе из-за того, что картина не окупилась, и сейчас лихорадочно ищут лучших сценаристов для моей следующей картины… лучшего режиссера… – Она пожала плечами. – Но сейчас все это мне абсолютно безразлично. Сегодня утром я обнаружила под глазами две морщинки, но даже это меня ни чуточки не волнует.
– Так кто же он? – спросила Анна. Дженифер отодвинула сандвич, так и не притронувшись к нему.
– Ты помнишь ту вечеринку с танцами в Вашингтоне? Он был там. Мы встречались с ним на всех приемах. Был всегда мил, но отнюдь не падал к моим ногам, как все остальные. Держался на расстоянии, был вежлив, но…
Анна начала выходить из себя.
– Джен, не томи, КТО он? Дженифер прищурилась.
– Уинстон Адамс. – Она ждала ответной реакции. Анна едва удержалась от громкого возгласа.
– Ты имеешь в виду с е н а т о р а?
Дженифер кивнула.
– Ты и… Уинстон Адамс!
Дженифер вскочила со стула, подпрыгнула и закружилась по комнате.
– Да! Уинстон Адамс, сенатор. Его имя – в Светском календаре [57], миллионер из семьи потомственных миллионеров. Но, Анна, даже не имей он ни цента, мне это было бы все равно. Я люблю его.
Анна откинулась в кресле. Уинстон Адамс! Лет под пятьдесят, привлекательный, умен и невероятно популярен.
– Но, Джен, я слышала, что республиканцы возлагают на него большие надежды, и собираются предложить ему крупный политический пост…
Дженифер кивнула.
– Собираются. А он хочет от всего этого отказаться ради меня.
– Как у вас все произошло? Взгляд Дженифер затуманился.
– Ну, я уже говорила – мы познакомились. Я знакома с десятками сенаторов, со всеми ними фотографировалась – ты бы поразилась, какие они хитрые. Играют почище любого актера. Кроме Уинстона Адамса – он отказался сфотографироваться со мной.
– Молодец! – заметила Анна. – Это был хороший способ привлечь твое внимание.
Дженифер отрицательно помотала головой.
– Он не рисовался. В день моего отъезда, когда закончилась вся эта пропагандистская шумиха, он позвонил мне. Сказал, что хочет поговорить со мной и пригласил поужинать. В тот вечер я пришла к нему домой. Думала, что будет большой званый ужин, но мы оказались одни.
– В душе он, должно быть, демократ, – улыбнулась Анна.
– У нас ничего не было. Я имею в виду секс – он даже не пытался. В квартире все время был слуга – глаза он нам, правда, не мозолил, но его присутствие постоянно ощущалось. Уинстон объяснил мне, что, отказавшись сфотографироваться со мной, он вовсе не хотел показаться невежливым, а просто не любит ничего подобного. Потом мы долго беседовали. Задал мне массу вопросов; и вышло так, что говорила все время я, а он только слушал. В молодости он учился в Сорбонне и поинтересовался, сильно ли изменился Париж после войны.
– Почему ты держала все это в такой тайне? – спросила Анна. – Ведь он не женат.
Дженифер счастливо улыбнулась.
– Больше это не тайна. На прошлой неделе исполнилось два года со дня смерти его жены. Он считал, что объявлять обо всем раньше этого срока не вполне прилично.
– Да, верно. Они были очень преданы друг другу.
– Только внешне. Это был один из тех браков для приличия, когда сохраняется только видимость супружеских отношений. Такой же, как был бы у тебя, если бы ты всю жизнь прожила в Лоренсвилле. Они оба были из богатых чванливых семей. Тогда он думал, что любит ее. Но она относилась к фригидному типу женщин и ненавидела секс. Хотя для меня это в нем не главное, – быстро добавила она. – Он встречался со мной два месяца и даже ни разу не попытался. Мы уезжали и встречались с ним в городах подальше отсюда
– в Канзас-Сити, в Чикаго… Я была в черном парике. Потом он приехал на неделю в Калифорнию, и там у нас было все! Анна, он изумительный. Такой нежный. Он любит меня, но именно меня саму! Он был поражен, когда увидел мою обнаженную грудь – оказывается, он все это время считал, что я ношу лифчик с армированием: он ведь не видел ни одного моего французского фильма. Анна, это первый мужчина в моей жизни, который полюбил именно меня, а не мое тело. И он был так робок: сначала даже боялся прикоснуться к моей груди. Но я научила его, и теперь – ой, здорово!
– Он открыл для себя мир секса, – улыбнулась Анна.
– «Открыл»? Он ведет себя так, словно сам изобрел его. Но, понимаешь, я не возражаю против этого, потому что с самого начала его влекло ко мне без всякого секса. И, Анна, он хочет детей. Его жена была плоскогрудой любительницей верховой езды из Мэриленда, детей у нее так и не было.
– Но, Джен, ведь он уже немолод… и почему ты настолько уверена, что сможешь забеременеть?
– Понимаешь, у меня было семь абортов. Мой организм постоянно готов к беременности, требует ее. А когда я сказала Уину, что хочу оставить кино и нарожать детей, он даже заплакал от счастья, по-настоящему заплакал, Анна. Он понял, что жизнь обделила его тем, что он больше всего хотел, – лишила его детей и женщины, которую он смог бы полюбить. Вот почему он с головой ушел в свою политическую деятельность. Ему ровным счетом наплевать на политическую карьеру. Он говорит, что республиканцы все равно не добьются победы на президентских выборах – по крайней мере, в ближайшие восемь лет, – и что его отзовут из Сената уже за одно то, что он женится на кинозвезде. Просто он хочет того же, что и я, – свой дом и детей.
– Уинстон знает, сколько тебе лет на самом деле? Дженифер счастливо кивнула.
– Это привело его в неописуемый восторг. Разумеется, я не сказала ему о маленьких рубчиках у меня за ушами, чтобы не пугать его. Он склонен думать, что я родом из Шангри-Ла [58]. Но он обрадовался, что мне не двадцать с чем-то. Думал, я сочту его слишком старым. А однажды, когда я гостила у него на ферме и постоянно ходила там с простыми косичками и без всякой косметики, он сказал, что я выгляжу потрясающе. Ах, Анна, все так замечательно. На следующей неделе я лечу в Калифорнию и произвожу там эффект разорвавшейся бомбы: следующую картину, так и быть, закончу – уже сделаны натурные съемки, сшиты костюмы, но после этого – все! Пусть хоть удавятся. Я подо всем подвожу черту.
– Когда вы поженитесь?
– С сегодняшнего вечера мы будем открыто появляться вместе. Сначала идем в театр, потом на званый ужин в «21» с сенатором Белсоном и его женой. Вероятно, попадем во все завтрашние газеты, и Уин скромно признается, что мы помолвлены.
Анна улыбнулась.
– Я, наверное, увижу вас сегодня. Мы тоже идем в «21». Это будет поздний обед, так что мы, вероятно, будем еще там, когда вы приедете. У нас ничего интересного не будет – так, один из этих скучных обедов с некоторыми из покупателей компании Кевина.
Дженифер порывисто сжала руку Анны.
– Ах, подружка, ну разве это не замечательно! Мы обе прорвались на самый верх, у каждой из нас есть все – успех, уверенность в будущем, человек, которого любишь и уважаешь.
Анна улыбалась, однако чувствовала, как на нее наваливается становящаяся уже привычной тяжесть.
В тот вечер она видела их в «21». Дженифер вся сияла от счастья, и Анне пришлось признать, что сенатор Адамс – действительно импозантный мужчина. Высокий, с коротко постриженными волосами седовато-стального цвета, с плоским животом, что говорило о ежедневных тренировках в спортивном зале.
Дженифер подошла к их столику. Они представили своих спутников, после чего сенатор всячески старался сделать Анне как можно больше приятного.