Порох из драконьих костей

Потом отец вдруг вздрогнул и отшатнулся с гортанным, хриплым криком.
Не сумела, подумала Марта. Не сдержала.
Он смотрел на неё изумлёнными глазами, лицо исказилось, как будто это было и не лицо вовсе, а маска из теста, по которому вдруг мазнули невидимой пятернёй. Пальцами он коснулся отворота своей рубашки — и с шипением отдёрнул их. Теперь там было не только пятнышно, но и косой, V-образный след, расходившийся от груди вверх, к шее.
  
Лишь сейчас она почувствовала жар у себя на коже, потянулась и вытащила наружу вещицу, о которой совершенно забыла. Подарок мальков. Обычный жёлудь на серебряной цепочке.
На цепочке, которая прожгла отцу рубашку и, кажется, оставила след на коже.
— Что это? Откуда оно у тебя? — спросил он растерянно. Расстегнул пуговицы, провёл подушечками пальцев по ожогу. — Жжётся, — сказал с детской какой-то обидой. Лицо у него стало прежним, как минуту назад. — Очень жжётся, я уже давно не чувствовал ничего такого… кроме, может быть, голода… тогда, до яблок.
Она попятилась, не выпуская из рук цепочки. Держала перед собой двумя руками, хоть это было и не очень-то удобно.
— Кто ты? — прошептала. — Если ты просто умер, почему… почему это?.. — Она кивнула подбородком на его шрам, уже начавший чернеть.
И вот тогда отец рассказал ей всё. Всё до конца.
* * *
Домой её отправили на машине, Гиппель сам вызвался отвезти. По дороге ему тысячу раз звонили, но он сбрасывал звонки.
Начался дождь, и улицы лежали пустые, тёмные, только в проёмах дворов порой мелькали какие-то тени. Чаще — похожие на людей, но не всегда только на них.
— Это чудо, — сказал Гиппель в конце концов. — Если оставить за скобками, почему он поехал… и всё остальное… то, что он уцелел — это чудо, Марта.
Она молчала и смотрела прямо перед собой.
— Впереди тяжёлые времена, Марта, — зачем-то добавил Гиппель. — Но ты не переживай, по крайней мере яблоки мы будем ему доставать. Если не этот чмошник Будара, то я по своим каналам. Мы своих не бросаем, Марта. А во время полнолуния, в самые тяжёлые для него ночи, отец будет жить у меня. В смысле — на кладбище, я уже договорился с Михалом. Будет его подменять. К этому просто надо привыкнуть, Марта. Хочешь правду? — он торопливо повернулся к ней. Марта дёрнула плечом, и Гиппель, разумеется, расценил это как «да». — Мне и самому было сперва не по себе… ну, когда узнал. Мы же всё по газетам, по фильмам… осиновые колья, серебро, распятия, кровавая диета — классический набор, а? Но это ерунда, Марта. Это как про больных пиноккиозом или синдромом Дулиттла все думают чёрт знает что. А они обычные люди. И он обычный человек, просто попал в переплёт. А ещё он мой друг. И твой отец. Понимаешь? Наверное, нужно было рассказать раньше — и про заработки, и про остальное, просто мы все любим тебя, Марта. Мы тебя берегли… может, и не стоило так, ты уж извини.
— Да ничего, — сказала Марта. — Вам не за что извиняться. Если по-честному, я, наверное, всегда знала, зачем он поехал. Просто не хотела себе в этом признаваться.
Они остановились во дворе, опять зазвонил телефон.
— По крайней мере, — сказал Гиппель, — он вернулся. Это самое главное.
— Да, — ответила Марта. — Он вернулся.
Телефон звонил и звонил.
— Извини, — шепнул Гиппель. — Это мэр, уже раз четвёртый. Надо отвечать. — И уже другим тоном: — Доброй ночи, господин Баутц, простите, что не сразу взял трубку…
Он протянул ей зонтик, но Марта покачала головой, не сахарная, вам важнее, — и выскочила наружу. Тут идти-то было два шага, ерунда совсем.
Вымокла, конечно, до нитки. Элиза отправила её немедленно в душ, налила чаю и расстелила постель. Сама до сих пор не ложилась, ждала. И ни словом не попрекнула.
Только пожелала уже из-за двери спокойной ночи. Марте даже на минутку показалось, что это не Элиза там, а мама; ерунда, конечно, их голоса в жизни не спутаешь.
Перед сном она сняла полотенце, чтобы просушить волосы, — и ахнула. Когда мылась, они ещё были того, прежнего цвета, а вот теперь снова пожелтели, даже как будто слегка мерцали во тьме.
Пшеничные волосы. Подарок, который оставил ей мёртвый дракон. Его метка.
  
ЭПИЛОГ. Три волоска
 
А ночью ей приснилось, как отец играет на флейте. Он сидел в домике сторожа Михала, на столе перед отцом стоял змееголовый кувшин. Отец прикладывал флейту к губам, перебирал пальцами, но голос её звучал нечётко, как будто транслировался по Сети и связь всё время рвалась.
Марта слушала и вспоминала-представляла себе то, о чём он рассказал ей сегодня на кладбище. И то, о чём не рассказал, тоже.
В какой-то момент она словно оказалась в теле отца. Её везли в тёмном, холодном фургоне, битком набитом другими, такими же как он-она. Тела лежали на носилках, а носилки были зафиксированы на стеллажах: в несколько ярусов, от пола до потолка. На лицо Марте капало что-то вязкое. Слёзы, подумала она, чьи-то слёзы.
Везли долго, и Марта точно знала, что снаружи сейчас ночь и они въехали в город. Потом услышала колокола. Не тревожные — просто отбивающие очередной час.
Фура заходила ходуном, затряслась. «Едем по булыжнику, — сказал кто-то. — Уже совсем близко».
Но прошло полчаса, не меньше, когда наконец они остановились. Лязгнули засовы, распахнулась дверь, всё пространство внутри залило белым, мёртвым светом. Вдоль стеллажей пошли какие-то люди в форме, у их ног двигались грубые, мохнатые тени, рвались с поводков. Люди одёргивали их, светили фонариками в лица лежавших, тыкали зачем-то палками под рёбра — не больно, просто проверяли. Ещё бы, подумала Марта, принялись щекотать пятки.
Снаружи тем временем происходило какое-то движение. Наконец эти, в форме, стали брать по очереди носилки, вытаскивать и что-то там с ними делать. Иногда возвращали обратно, иногда нет.
Когда дошла очередь до Марты, её тоже вынесли, но отставили в сторону, туда, где уже ждали другие носилки, и немало. Она лежала, чуть наклонив голову, так что видела всё. Странную фигуру, намалёванную прямо на асфальте, подсвечники по краям, с застывшими потёками воска и ярко пылавшими свечами. Видела, как, вынув из клеток, подносили к чаше очередные бьющиеся тельца. Клеток было много, в воздухе стоял пряный смрад зверинца.
Потом вдруг запахло лимоном. Эти, в форме, расступились и вообще как-то подобрались. Даже тени перестали рваться с поводков и присмирели.
Марта услышала цок-цок-цоканье. Как будто шёл козёл или ослик, но это, конечно, был никакой не ослик. Это ковылял человечек в подбитых подковами высоченных сапогах. Росту в нём было примерно столько же, сколько в Жуке или Пауле, но перед Мартой стоял не мальчик, а взрослый мужчина. В сером мундире, застёгнутом на все пуговицы; с широченной зелёно-пятнистой лентой для наград, на которой висели семь орденов Киноварной подвязки — и ещё восьмой, уникальный, алмазный. Лицо человечка было совершенно не запоминающимся: если бы не его рост и не лента с орденами, Марта, пожалуй, не узнала бы его, даже столкнувшись нос к носу.
Впрочем, нет, была ещё одна черта, которая не сразу бросалась в глаза — но зато после врезалась в память намертво. На голове человечка застыл приглаженный, плосковатый чёрный парик, но сквозь него наружу пробивались три волоска. И волоски эти были не чёрные, а кроваво-алые, аж слегка светились в темноте.
Время от времени человечек машинально вздёргивал руку, словно хотел пригладить эти волоски, но тут же отводил ладонь и морщился. Он вообще двигался рывками, по-птичьи, и голову склонял так же: чуть набок, сверкая тёмным глазом.
— Эти? — спросил человечек, остановившись над Мартой.
Кто-то из свиты кивнул и забормотал насчёт того, что да, простите великодушно, однако ж опять необходимо ваше непосредственное вмешательство. Простым ритуалом ничего не добиться; вот, к примеру, здесь у нас ветеран, слишком, понимаете ли, опытный, по всей видимости, что-то такое было у него в прошлом. Да вы и сами знаете, мы ведь уже с такими сталкивались несколько раз.