Прелюдия любви
Сэр Уильям, казалось, постарел на глазах. Его руки сжали ручки кресла, его губы посинели.
Сара опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку:
— ПапА, дорогой папА, я умоляю вас выслушать меня. Все, чего я хочу, — узнать правду. Даже если такие вещи и случаются, то не с твоего ведома. Вы всегда были так добры и внимательны ко мне, к маман, ко всем нашим слугам. Я… я не могу позволить себе думать о вас плохо.
Лицо сэра Уильяма постепенно принимало нормальный оттенок, пульс замедлился, и жилка на виске перестала биться. Он положил руку на голову дочери:
— Боюсь, что с каждым днем мой нрав становится все несноснее. В последнее время твоя мать все чаще мне говорит об этом. — Он потер лоб согнутым пальцем. — Иногда мне кажется, что я сейчас взорвусь. Итак, что это за вопросы, на которые ты так жаждешь получить ответ?
Сара поднялась с колен и села в кресло напротив отца. Ей не хотелось встречаться с ним взглядом, но она знала, что должна.
— Правда ли, что ваши корабли перевозят рабов из Африки в Вест-Индию?
Когда он резко кивнул, Сара нерешительно продолжила:
— Правда ли также и то, что этих рабов хватают силой в их собственной стране, отрывают от дома и сгоняют, словно животных, к побережью?
— Совершеннейшая правда. Подозреваю лишь, что тебе не сообщили, что по большей части их хватают свои же. Несколько бусин, предмет одежды — стоит предложить это африканскому вождю, и он устроит облаву в соседней деревне или начнет войну между племенами и приведет нам своих пленных.
— Вы думаете, это правильно?
— Я не вижу в этом ничего дурного. Если они готовы предать собственную кровь, почему мы не можем извлекать из этого выгоду?
— Но они берут не только мужчин. Они хватают женщин и детей, связывают их вместе и бьют кнутами из носорожьей шкуры.
Сара отчаянно надеялась, что его гнев вспыхнет снова, что на этот раз он станет все опровергать. Но отец отвечал ей без малейших признаков колебаний и без намека на стыд:
— Конечно, они это делают. Дикарей нужно заставлять двигаться.
— ПапА, как вы можете такое говорить? И это при том, что вы никого из слуг никогда и пальцем не тронули?
Сэр Уильям потянулся к бутылке с портвейном, налил себе очередной стаканчик и принялся прихлебывать вино.
— Здесь не может быть никакого сравнения. Наши слуги — белые; в них присутствует определенная доля разума. Если ты обращаешься с ними справедливо, они по большей части отвечают тебе верностью и доброй службой. Рабы же — это черное отребье, немногим лучше животных. И, как животных, их приходится подталкивать, силой заставлять что-то делать, поскольку слов они не понимают.
— Нет! Нет! — Сара видела слугу-негра, стоявшего в дверях на постоялом дворе, и слышала тихий голос Деборы, которая просила его отнести в ее спальню драгоценную коробку, добавляя: «Будьте так любезны, Джозеф». Она была в лесу с могучим негром, стоявшим перед ней на коленях, благословлявшим ее; железный воротник у него на шее, кровоточащие раны на спине. Она чувствовала себя так, словно это ее заставляют что-то делать против ее воли.
— Эти… эти создания, которых вы считаете за скот, их везут через Атлантику в трюмах кораблей, скованных вместе, и места так мало, что им негде лечь?
— Чтобы сделать плавание прибыльным, капитанам приходится брать на борт столько рабов, сколько может безопасно везти корабль. Их держат внизу только по ночам и в плохую погоду. Когда погода хорошая, на палубе корабля очень приятно. Их достаточно хорошо кормят. В конце концов, раб, который не пригоден для работы по окончании плавания, — прямой убыток для купца, который его перевозил. — Он пожал широкими плечами. — Естественно, не все они выживают; в каждой партии есть слабаки.
— И они для вас не больше, чем товар?
— Совершенно верно. Каждый работорговец так на них смотрит. Послушай меня. — Сэр Уильям наклонился вперед, тыча в воздух толстым пальцем. — Они плоть и кровь плантаций, основа экономики Вест-Индии и нашей тоже. Без труда рабов мы не имели бы ни рома, ни сахара, ни табака, ни кофе, ни хлопка. И тогда огромное количество людей лишилось бы работы, корабли и моряков можно было бы отправить на свалку…
«Ваш отец расскажет вам, что это необходимо для Вест-Индии, для самой Англии». Это Криспин. И она ему не поверила, не позволила себе поверить ему.
— И еще одно, — безжалостно продолжал сэр Уильям. — Запомни это, Сара, прежде чем ты окажешься так глупа, чтобы начать размахивать своим флагом в защиту аболиционизма, как эта самонадеянная девица Трехерн. Торренсы были работорговцами на протяжении трех поколений, хотя я лично занимаюсь этим промыслом только четырнадцать лет. Каждый кирпич дома, каждый предмет мебели, экипажи, лошади, слуги, пища, которую ты ешь, твои наряды, украшения — за все это заплачено деньгами, полученными от покупки и продажи рабов. Я был достаточно долго терпелив с тобой. Я больше не желаю слышать от тебя ни единого слова на эту тему. Ты поняла?
— Да, папА. — Сара поднялась и, низко опустив голову, сделала реверанс, чтобы не встречаться с отцом глазами, и вышла из комнаты.
Все ее протесты были тщетны, ее идеалы были сокрушены. Отец исповедался ей в таких вещах, в которых она не позволяла себе даже подозревать его. А для него это была констатация фактов, фактов, которые скрывали за собой еще больше зла и жестокости, чем, по ее представлениям, могло существовать во всем подлунном мире.
Сара медленно поднималась по лестнице к себе в спальню. Там была Берта, убиравшая вещи. Она быстро повернулась к Саре:
— Пока вас не было, мне пришло письмо, сударыня, от нашего пастора. Он так добр, что время от времени посылает мне весточку о моей семье. Не будете ли вы так добры прочесть его мне!
Сара взяла письмо и пробежала глазами единственный листок.
— У твоей матери — еще один малыш, Берта, мальчик. Разве это не превосходная новость?
Девушка на это ничего не ответила, и Сара подняла глаза. К ее удивлению, лицо Берты не выражало никакой радости. Она выглядела очень встревоженной.
— Еще один голодный рот, сударыня. Это значит, что Томасу придется бросить учебу и начать работать, а ему всего шесть лет. А по-другому им не управиться.
— Разве еще один ребенок будет в тягость?
— Будьте уверены, мисс Сара. Он забрал у моей матери время, которое она провела бы за ткацким станком, зарабатывая деньги. А когда его отлучат от груди, понадобится больше еды. Видно, на то Божья воля. С этим ничего не поделаешь — нужно смириться.
— Я могу помочь, Берта. Дай мне мой кошелек.
Горничная покраснела:
— Нет, сударыня, это не ваша забота.
Слова девушки резанули душу Сары острой болью. Как часто в прошлом она успокаивала себя уверенностью, что вопросы, лежащие за четкими границами ее повседневной жизни, ее не касаются. Теперь она знала, что эти дни миновали навсегда.
— Не твое дело спорить со мной, Берта, — твердо сказала она. — Делай, как я говорю. — Сара отсчитала несколько монет. — Вот тебе десять гиней. Это все, что я могу потратить, потому что в настоящее время мне нельзя просить отца…
— Десять гиней! — Карие глаза девушки расширились, словно блюдца. — Но на это моя семья может полгода кормиться.
«А для меня, — думала Сара, — они означают новое платье, несколько безделушек, чтобы потакать своим капризам». А какова цена человеческого страдания? Она вспомнила горький выпад Деборы: «Каждое платье, в которое она одета, каждое украшение, пища, которую она ест, жалованье ее горничной оплачены кровью и страданиями тысяч рабов». Эти слова, которые, как думала Сара, были сказаны по злобе, в конце концов, оказались правдивы. И ее отец только подтвердил их.
Сара протянула монеты горничной:
— Возьми их. Возьми их, Берта. Пусть они будут потрачены на добрые цели, чтобы смыть с них то зло, которое принесло их в этот дом.
Она закрыла лицо руками. Но слезы не приходили. Она могла думать только о грачах в Клэверинге, в растерянности парящих в штормовую ночь над своими гнездами, которые вот-вот сорвет ветром. Утром, когда шторм миновал, они подобрали упавшие веточки и свили гнезда заново. Она не видела способа вернуть прежнюю жизнь, разрушенную вместе с ее иллюзиями, разрушенную правдой, которую она узнала, — правдой о двух мужчинах, которых она ставила превыше всех других.