Чужие степи – часть девятая (СИ)

Оно, конечно, понятно, другой мир и все такое. Но как бы там ни было, в человеческом обществе существуют определенные шаблоны. Например что дикари должны были быть любопытны. Должны бояться или проявлять агрессию. Эти — нет. Их движения были плавными, почти экономичными, без лишней суеты. Они переговаривались — теми же щёлкающими, гортанными звуками, — но их разговоры не были оживлёнными. Они походили на обмен короткими, сухими докладами. Ни смеха, ни споров, ни повышения тона. Даже дети играли в странной, почти бесшумной манере.
  
Я попытался пошевелиться, чтобы найти более удобное положение, и негромко застонал от боли в перекрученной руке. Звук, казалось, должен был привлечь внимание. Ни один глаз не повернулся в мою сторону. Женщина у котла лишь на мгновение замерла, как бы прислушиваясь, и тут же продолжила своё дело. Как будто мой стон был таким же фоновым шумом, как потрескивание поленьев.
Прошёл час. Может, два. Тело начало неметь от неудобной позы, но я не шевелился, я изучал их. Первое что изначально бросалось в глаза — одежда. Казалось таким невыносимым цветовым разнообразием они пытаются внести красок в свой серый мир. Как я не пытался найти на них хоть что-то черное, или просто темное, ничего не видел. Только яркие краски, даже обувь.
Я искал глазами свои вещи — нож, бинокль, фляжку. Но их нигде не было видно, их не демонстрировали, не показывали друг другу. Просто взяли и куда-то унесли. Как инструменты, которые положили на склад.
Потом пришли воины. Их было пятеро. Трое тащили драные покрышки, двое ржавый капот. Они молча выгрузились где-то за шалашами, и так же молча расселись возле костра. И снова — никто не подошёл ко мне. Воины ели, не глядя в мою сторону.
Именно тогда до меня начало доходить. Это были «неправильные» дикари в нормальном понимании. В них не было человеческой хаотичности, любопытства, страсти. Их коллективизм был лишён тепла, лишен цели, кроме самой простой: поддерживать существование. Они не радовались добыче. Не боялись чужака. Они… обрабатывали информацию. Я был новым элементом в их среде. И они, судя по всему, просто давали мне «отлежаться», ожидая, пока некая внутренняя программа не подскажет им, что делать дальше.
От этой мысли мне стало как-то совсем неуютно. Казалось что я был в плену не у людей, а у чего-то, что лишь выглядело людьми.
Додумавшись до такого вывода, я решил переключиться с неприятных мыслей, на изучение земли перед своим лицом. Серая, утоптанная глина, мелкие камешки, труха. И совсем крохотный, плоский, темный обломок сланца, размером с гильзу. Один край был неестественно отточен, почти как грубое лезвие. Он лежал в полуметре от моего лица. Не оружие, конечно. Но инструмент.
Я замер, оценивая ситуацию. Никто не смотрел в мою сторону. Движения в посёлке замедлились, словно все погрузились в послеобеденную апатию. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начал двигаться всем телом, перекатываясь на спину, подтягивая колени. Сеть яростно сопротивлялась, впиваясь в кожу, но я стиснул зубы, стараясь не шуметь. Моей целью было сместиться на те полметра, чтобы оказаться рядом с камнем.
Показалось это заняло целую вечность, но у меня получилось. Я подтянул камень к себе, скрывая его под складками сети и моего тела.
Убедившись что до меня всё так же нет никакого дела, я начал перетирать сеть в том месте которое показалось слабым. Работа шла мучительно медленно. Волокно было невероятно прочным, и только минут через десять минут я перетер первую «нитку».
В этот момент за спиной послышался шум, и ко мне подошли трое: взрослый мужчина с лицом, лишённым выражения, и двое подростков. Они принесли деревянную чашу и длинную, плоскую ложку. Мужчина что-то коротко щёлкнул, и подростки опустились на корточки рядом со мной. Один из них, не глядя мне в глаза, ловкими, привычными движениями начал раздирать сеть у моего лица. Не развязывая узлов, а просто растягивая ячеи, чтобы освободить голову и шею. Дышать стразу стало легче, но это было мнимое облегчение — они освобождали меня лишь для одной цели.
Мужчина присел рядом. В его руке была ложка. Он зачерпнул из чаши густую, буро-серую массу и, не сказав ни слова, поднёс её к моим губам. Его глаза смотрели куда-то мимо меня, в пространство.
Я сжал губы, отворачиваясь. Подросток сзади сразу же положил руки мне на лоб и на затылок, фиксируя голову. Мужчина снова поднёс ложку. Я выплюнул первую порцию, брызнув липкой дрянью ему на руку. Он не вздрогнул, не рассердился. Он просто вытер руку о свою пеструю штанину и зачерпнул новую порцию. В его действиях была леденящая душу методичность. Они не собирались спрашивать или уговаривать. Они собирались накормить. Потому что так надо.
Не в силах сопротивляться, третью ложку я, скрепя сердце, проглотил. На вкус это было похоже на жирную землю с горькой плесенью и странным, сладковатым послевкусием, которое обжигало горло. Четвёртую. Пятую. Они кормили меня, пока чаша не опустела наполовину. Потом мужчина встал, кивнул подросткам, и они удалились.
Сначала я ничего не почувствовал, кроме тошноты и отвращения. Но очень скоро, может, через пару минут, жжение в желудке сменилось странным, расползающимся теплом. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, начали путаться. Контуры костра и шалашей поплыли, краски их яркой одежды стали неестественно насыщенными, начали сливаться в одно пятно. Я попытался сконцентрироваться на камне, но пальцы уже не слушались, словно ватные. Тяжесть накатила волной, приятная и неотвратимая, смывая боль, страх, напряжение. Казалось что сознание словно растворяется. Я переставал чувствовать границы своего тела. Звуки доносились будто из-под толстого слоя ваты, искажённые и растянутые. Вместо страха пришла апатия, полная и всепоглощающая. Мне стало всё равно. На сеть, на дикарей, на след Ваньки. Туман в голове сгущался, и последней ясной мыслью, проскочившей сквозь него, была догадка: это не еда, это наркотик, меня к чему-то готовят. К чему — я не знал и, под кайфом этого зелья, уже почти не хотел знать.
Последним, что я ощутил, было скользкое прикосновение сети к щеке и далёкий, как из другого мира, щелкающий звук чьего-то голоса. Потом — тишина. Но я не спал, я словно тонул. И в этой трясине бессознательного начали всплывать образы.
Сначала это был гул. Низкий, нарастающий, исходящий из самой земли. Он вибрировал в костях, в зубах. Потом появился запах — едкий, знакомый: солярка, пороховая гарь. Запах войны.
И тогда из серой мглы начали выползать танки. Они были огромными, угловатыми, как движущиеся крепости. Башни казались приземистыми и слишком длинными, со стволами орудий больше похожих на обрубки. Они двигались медленно, неотвратимо, грохот их гусениц сливался в один сплошной, давящий рёв. Я стоял среди этого стада железных исполинов, и они проходили сквозь меня, не замечая, оставляя за собой ледяное, безвоздушное пространство.
Между чудовищными машинами мелькали люди. Фигуры в военной форме, но неясного, размытого покроя. Их лица были скрыты противогазами с громадными, круглыми стёклами-глазами. Они двигались рывками, как марионетки, не разговаривая, лишь иногда поворачивая головы с механической точностью. В их движениях не было ни страха, ни ярости, только холодная, бездушная целесообразность. Они были частью механизма, шестерёнками в этой чудовищной машине.
И среди этого инопланетного марша — он.
Ванька.
Он мчался на своём «Цундаппе» прямо между гусениц чудовищных танков. Мотоцикл был цел, но двигался неестественно, словно скользил, не касаясь земли. Ванька сидел за рулём, одетый в какое-то рванье, лицо его было бледным, напряжённым, глаза широко распахнуты от ужаса. Он оглядывался, его рот был открыт в крике, но крика не было, только рёв моторов, лязг гусениц, и давящий, низкочастотный гул.
  
Я пытался закричать, побежать к нему, но ноги не слушались. Я мог только смотреть, как он несётся, петляя, всё дальше и дальше, вглубь этого кошмарного строя. Один из танков, самый огромный, начал медленно разворачивать башню, и длинный, тёмный ствол нацелился не на врага, а на маленькую фигурку на мотоцикле.