Чужие степи – часть девятая (СИ)

Выбравшись из душной палатки, глотнул влажного, рассветного воздуха. Дождь почти прекратился, небо светлело. В лагере ещё кипела работа — переносили трофеи, что-то чинили на катерах. Но для меня всё это превратилось в отдалённый, не имеющий значения шум.
Я дошёл до своего планера, стоявшего под маскировочной сетью. Ноги были ватными. Не думая ни о чём, сунул рюкзак под голову вместо подушки и просто повалился на мягкую, влажную траву прямо под крылом. Веки сомкнулись сами, будто их придавили. Последнее, что я смутно ощутил, — это далёкие, приглушённые голоса.
  
Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения — это реальность.
Я был не собой. Я был другим. Высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах — странные, угловатые погоны. В ушах — гул голосов, говорящих на русском, но с непривычными, старомодными оборотами.
Я стоял в низком, наскоро сколоченном блиндаже. Стены укреплены жердями, вокруг тусклый свет керосиновой лампы. Передо мной — командиры. Форма — тёмно-зелёная, похожая на ту что была во сне с Нестеровым, но не совсем. Погоны, фуражки с кокардами, у одного даже монокль. Их лица сосредоточены и непроницаемы.
— … Прорвать оборону на этом участке, — говорил старший, тыкая указкой в раскинутую на столе карту. — Противник закрепился на высотах 73.5 и 74.2, огнём мешают переправе. Ваша задача проломить их позиции, подавить огневые точки и обеспечить прикрытие правого фланга переправы до полного завершения операции. Вопросы?
Голос, который исходил из моей груди, ответил хрипловатым басом, без тени колебаний:
— Вопросов нет, ваше превосходительство. Проломить и прикрыть.
Мне — нет, ему — кивнули, показывая что не задерживают. Я-он вышел из блиндажа в предрассветную мглу.
Вышел, осмотрелся.
Полевой лагерь раскинулся на многие сотни метров. Не палатки — брезентовые навесы, землянки. И техника. Незнакомые, угловатые, здоровенные машины. Мотоциклы с колясками, похожие на грубые железные ящики. Бронеавтомобили с высокими колёсами и пулемётными башенками. И танки. Их было несколько, выстроенных в ряд, как спящие чудовища.
Они не были похожи ни на немецкие «Тигры», ни на наши Т-34. Это были махины с огромными, высокими башнями, в которых торчали короткие, толстые дула орудий. Броня — массивная, литая, с резкими гранями. Гусеницы — широкие, метр, нет, даже шире. Они стояли, слегка осев на грунт.
Я подошёл к одному из них, головному, и потянулся к скобке на броне, чтобы залезть. И в этот миг мир сна задрожал, поплыл. Гул моторов стал нарастать не извне, а откуда-то изнутри, сливаясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом дизеля. Ледяная сырость травы под щекой проступила сквозь грёзу. Сон трещал по швам, унося с собой образы стальных чудовищ, чужую форму и приказ, обречённый на выполнение в какой-то иной реальности.
Проснулся я резко, без промежуточных состояний, словно из глубины выбросило на берег. Сперва увидел небо — голубое, холодное, с высоким, уже почти полуденным солнцем, просвечивающим сквозь редкие облака. Потом, медленно, как сквозь вату, добрался до часов. Половина двенадцатого.
Не вскакивал сразу. Лежал на спине, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сна. Не просто картинки — тактильные ощущения: холодный металл скобки под пальцами, запах бензина и масла в носу, низкий гул голосов в блиндаже. «Так уже было» — напомнил внутренний голос. Не просто фантазия усталого мозга. Я закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую мелочь: изгиб линий на карте, угловатые тени от керосиновой лампы, ощущение массивности танковой брони под ладонью. Пока образы не расплылись, не растворились в дневном свете.
Наконец, решив это занятие достаточным, поднялся, сел, потер лицо ладонями. Осмотрелся.
Лагерь дремал. Где-то у воды тлел костёр, над ним вился слабый дымок. Возле одного из катеров двое мужиков что-то неспешно чинили, тихо переговариваясь. Из палаток доносился храп. Большинство людей, вымотанных ночным боем и работой, спали, пользуясь редкой передышкой. Даже птицы щебетали как-то лениво.
Поднявшись на ноги, я потянулся, хрустнув костяшками, и направился к штабной палатке. Хотел сразу, пока свежи образы из сна, посмотреть карту. Зашёл внутрь. Пусто. Лампа потушена, карт на столе нет.
Развернулся и вышел. Взгляд сам нашёл знакомую фигуру у воды — Семеныч. Он сидел на корточках у самой кромки, спиной к лагерю, и что-то ковырял длинным ножом в каком-то механизме, разложенном на брезенте. Подошёл к нему, он не обернулся, только слегка склонил голову, давая понять, что слышит.
— Выспался? — хрипло спросил он, не отрываясь от дела.
— Есть такое дело, — ответил я присматриваясь к разложенным на брезенте железкам. Что-то похожее на распределитель зажигания или реле.
— А это что за прибор раздолбанный?
Семеныч хмыкнул, ткнув ножом в покорёженную медную крышку.
— От катера, немецкого. Осколком, видать, зацепило. Да так, что контакты посшибало, изоляцию порвало. Без него мотор не заведёшь — искры нет.
— Не поплывём, значит?
— Нет, — коротко качнул головой Семеныч, отвинчивая очередной винт. — Не поплывём. Пытаюсь придумать что-то, но хреновина капризная. Надо бы заводской, но где его тут взять…
Он замолчал, сосредоточившись на хитросплетении проводов. Я уселся поудобнее, глядя на воду, потом спросил:
— А Олег где?
— Уехал. С мотоциклистами. Сказал, хотят пошурудить возле «нашего» лагеря.
— Днём? Не опасно? Они же теперь наверняка на взводе.
Семеныч пожал здоровым плечом, не отрываясь от работы.
— А ночью — не опасно? Олег не дурак, наверняка продумал. Надо же понять, что там сейчас творится…
Я оставил Семеныча ковыряться в железе и поднялся на второй катер — наш свежий трофей. Его уже привели в относительный порядок. Палубу отдраили, смыв подтёки крови, так что теперь они были лишь чуть темнее выгоревшего дерева и ржавой стали. Запах остался — едкая смесь пороха, дыма и какого-то немецкого дезинфицирующего средства, которым, видимо, пытались залить более стойкие ароматы. Корпус был щедро украшен свежими вмятинами и царапинами от осколков и пуль, кое-где зияли аккуратные пробоины. Надстройка рубки, особенно со стороны «нашего» борта, напоминала решето.
Я медленно прошёлся по палубе, оценивая размеры кораблика. Да, явно больше, раза в полтора. Подошёл к главному козырю этого судна — носовой артиллерийской установке. Это была автоматическая пушка, почти такая же как на первом трофее, но крупнее, 30-миллиметровая. И если там чистая механика, можно сказать просто орудие на тумбе, то тут целый комплекс: компактная, угловатая турель с броневым щитом, электрогидравлический привод наводки, прицельные марки в окуляре.
Я присел на корточки, осматривая её сбоку. Затворная группа, ствол с дульным тормозом-«лепестком», ленточное питание. Пальцы сами потянулись к знакомым узлам. Я нашёл рычаг ручного взвода — на случай отказа автоматики. Дёрнул. Механизм поддался туго, с сухим, чётким щелчком внутренних шестерён. Ход был плавным, без заеданий. Значит, основное не пострадало. Ствол выглядел чистым, без вздутий — стреляли мало. Самое уязвимое — это система подачи энергии и наведения. Я поднял голову, осмотрел основание турели. Там, где должны шли толстенные жгуты проводов к электромоторам, один кабель был перебит осколком, медные жилы торчали наружу. Второй был цел. Повреждение ремонтнопригодное, если найти изоленту и паяльник. Но без электричества эта стальная саранча превращалась в бесполезную, очень тяжёлую железяку, которую можно было наводить только мускульной силой через аварийную рукоятку.
  
Я откинул крышку короба с патронной лентой. Лента, заряженная чередующимися бронебойными и осколочно-фугасными снарядами, уходила вглубь, в артпогреб. Её было много. Очень много. Этот катер мог выплеснуть за минуту шквал огня, способный разнести в щепки лёгкое укрепление или прошить насквозь несколько грузовиков. Повезло нам что из этого орудия толком не успели пострелять.