Чужие степи – часть девятая (СИ)

— А если они тебя опознают?
— Как? Я — майор, который не может назвать даже своего имени. Контузия тяжёлая, шок. Они будут лечить, а не допрашивать. Пока не приду в себя. А когда приду… уже будет поздно.
Олег долго смотрел куда-то в сторону леса, перемалывая информацию.
— И как группу искать? И где? Если переборщить — нас самих перетопчут.
— Ищем то, что по силам. Снимаем тихо, потом шумим, оставляем следы. Я — в стороне, в «бессознанке». Оружие рядом валяется. Всё должно выглядеть так, будто я чудом выжил.
  
Олег тяжело вздохнул, потер переносицу.
— Допустим. Но это нужно делать чисто. И быстро. Пока грузовики не пришли, пока немцы не начали масштабные поиски баржи. И группа нужна очень маленькая. Риск немыслимый.
— Ладно, — сказал я. — Тогда не будем искать живых. Возьмем тех, кто уже готов. Трупы мотоциклистов с того места. Перевозим ближе к их лагерю, разыгрываем ту же сцену.
Олег медленно покачал головой.
— Не пройдёт. Тела несвежие. Любой фриц, даже самый тупой, отличит вчерашнюю смерть от сегодняшней. Цвет кожи, глаза, запах.
Наступила короткая пауза.
— Тогда пленные, — услышал я свой собственный голос. — Те двое. Переодеваем в мотоциклетную форму. На месте делаем всё… свежим.
Олег поднял на меня глаза. В них не было ни ужаса, ни протеста. Только холодная, почти математическая оценка.
— Пленных, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И прямо там их грохнем? — спросил он, и это был не вопрос о морали, а уточнение тактики, как если бы речь шла о выборе типа гранаты.
— Да. Чтобы было похоже на засаду. Всё будет горячим. Изуродованным. Никто не станет вглядываться.
Олег молчал, смотря куда-то поверх моего плеча, в сторону лагеря, где сидели пленные. Потом его челюсть напряглась, и он коротко, почти невесомо, кивнул.
— Делаем.
Не откладывая, собрали минимальную группу: я, Олег и пара проверенных парней.
Двоих пленных — старшего унтера и молодого солдата — вывели из-под навеса. Им не объясняли ничего. Приказали снять свою форму и надеть чёрные кожаные куртки и краги, снятые с убитых накануне мотоциклистов. Немцы молча повиновались, их лица под палящим солнцем были землистыми и пустыми.
Три мотоцикла ждали, раскалённые на солнце. Два с колясками и один без коляски. В одну коляску, покрепче привязав, затолкали пленных. Во вторую, с бо́льшим расчётом на вес, аккуратно уложили разобранный миномёт и несколько мин в отдельном ящике — договаривались, что после того, как немцы заберут «раненого майора», группа откроет огонь по лагерю, создавая видимость партизанской атаки и отвлекая внимание от спектакля.
Я сел за руль «Цундаппа» с пленными, Олег повёл второй мотоцикл с миномётом. Парни на одиночке выдвинулись вперед для прикрытия и разведки.
Двадцать километров по дневной степи были своего рода пыткой. Постоянная угроза быть замеченным на открытом пространстве. Мы петляли по высохшим руслам балок, по ложбинам, прижимаясь к редким островкам кустарника. Останавливались для осмотра горизонта в бинокль. Солнце жгло плечи сквозь ткань, пыль въедалась в потное лицо. Пленные молчали, но видно было что они боятся.
Добрались до выбранного места — пологого берега с редкой порослью камыша — уже после полудня. Солнце стояло высоко, бросая короткие, чёрные тени. Работа была быстрой, точной и безжалостной. Пленных освободили от верёвок. Они даже не успели понять, что происходит. Два коротких, сухих хлопка — выстрелы с близкой дистанции. Тела осели на землю, ещё тёплые. Затем, не теряя ни секунды, подложили гранату-«колотушку» с укороченным запалом. Все отбежали, укрылись за складкой местности. Глухой, сдавленный взрыв разорвал тишину степного дня, тут же дали несколько очередей в воздух. Когда дым рассеялся, картина была убедительной: два изуродованных взрывом тела в кожаных куртках, свежие лужи крови, впитывающиеся в сухую землю. Всё выглядело как результат недавней, жестокой засады.
«Цундапп» перевернули на бок, разбросали вокруг снаряжение, вытряхнули все из коляски.
Я подготовился последним. Присев на корточки спиной к реке, достал нож. Лезвие блеснуло на солнце. Глубокий, ровный разрез на предплечье — кровь хлынула обильно, тёплая и алая. Я размазал её по лицу, по воротнику, сделал кровавый отпечаток ладони на груди. Боль помогала сосредоточиться. Лёг в траве в десяти метрах от мотоцикла, в неестественной позе, лицом к небу.
Спектакль завершили еще одной короткой, шумовой фазой: несколько очередей в воздух, ещё одна граната, брошенная в воду, чтобы поднять фонтан брызг. Звуки в дневной тишине прокатились далеко и чисто. Группа на мотоцикле рванула прочь, оставив за собой только пылевой шлейф.
Я лежал, не шевелясь. Солнце слепило через прикрытые веки. Боль в руке пульсировала. Минут через пятнадцать — время тянулось, отмеряемое биением сердца и жаром солнца — с реки донёсся отчётливый гул мотора. Негромкие, но чёткие команды на немецком. Скрип гравия под сапогами.
В поле моего суженного зрения встали тени, перекрыв солнце.
— Hier! Ein Major!
— Die beiden da… total zerrissen. Partisanenmine oder Granate.
Холодные пальцы нащупали сонную артерию.
— Puls schwach, aber regelmäßig.
Кто-то грубо приподнял моё веко. Я закатил зрачки, издал протяжный, бессмысленный стон.
— Schwere Gehirnerschütterung. Splitterwunde am Arm. Sofort zum Lazarett.
Меня подняли и быстро понесли к воде. Ощущение лёгкой качки, затем — твёрдый настил палубы под спиной. На лицо упала тень, и на меня набросили грубое одеяло.
— Halten Sie ihn fest. Wir gehen auf Vollgas.
Мотор катера взревел, борта задрожали. Первая, самая легкая часть плана была выполнена. Теперь я был «тяжелораненым майором», которого везли в немецкий лагерь.
Плыли недолго. Шум мотора сменился резкими командами, скрежетом железа о гальку, и меня снова подняли. Свет, даже сквозь закрытые веки, сменился полумраком. Всё вокруг шумело: рёв дизелей, лязг гусениц, резкие окрики, беготня. Немецкая речь лилась сплошным, неразборчивым потоком, в котором я ловил лишь отдельные обрывки: «…Barke… verschwunden…», «…Alarm… sofort…», «…Kolonne formieren!».
Меня уложили на что-то жёсткое, вероятно, походную койку. Кто-то быстро, почти грубо, разрезал рукав моей гимнастерки вокруг раны, чем-то шипящим обработал её, наложил тугую повязку. Голос врача, усталый и озабоченный:
— Schock. Ruhe. Beobachten.
Ну вот, диагноз поставлен, термин «шок» в переводе не нуждался. Но такое ощущение, что шок не только у меня, весь лагерь гудел как растревоженный улей. Сквозь щели в палатке я видел мелькающие тени, слышал, как солдаты пробегали мимо, грохоча сапогами. Они явно сообразили что у них из-под носа сперли баржу.
Затем, поверх общего шума, врезался новый звук — короткий, свистящий вой. И сразу за ним — глухой, упругий удар где-то на окраине лагеря, за ним второй, чуть ближе. Земля дрогнула. Олег бил, как и договаривались, — неточно, по пустому месту у реки, создавая панику, но не задевая лагеря, где мог оказаться я.
Крики стали отрывистыми, паническими: «Partisanen! Artillerie!» Началась срочная погрузка. Я лежал, изображая глубокий ступор, но внутренне всё сжималось. Мой план работал, но теперь я был внутри этой разгоняющейся машины, над которой не имел никакого контроля.
В палатку ворвался унтер с перекошенным лицом.
— Alle Verwundeten — in die Lastwagen! Sofort! Den Offizier zuerst!
Меня схватили под руки, сдернули с койки и почти понесли наружу, в ослепительный солнечный свет, полный пыли, дыма и хаоса. Перед глазами мелькнула выстраивающаяся колонна: четыре угловатых, серых силуэта Pz IV с длинными стволами, несколько приземистых бронетранспортеров, штук пять тентованных грузовиков. Моторы ревели, разогреваясь.
  
Меня впихнули в кузов одного из грузовиков, уложив рядом с ящиками, — вероятно, с оружием или боеприпасами. Рядом уложили ещё кого-то, тихо стонавшего. Борт кузова с лязгом захлопнулся, тент опустился, погрузив всё в полумрак, прорезаемый только щелями в брезенте. Грузовик дёрнулся с места, я ударился плечом о ящик. Снаружи нарастал общий рёв двигателей, сливавшийся в один угрожающий гул. Колонна, в которой теперь находился и я, снималась с места, уходя от реки, от миномётного огня, вглубь степи. Первая часть плана — проникновение — завершилась.