Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

Я приложил прибор к глазам, наводясь на кирпичную кладку противопожарной стены во дворе. Картинка была четкой, объемной. Шкала с рисками позволяла мгновенно определить дистанцию.
— Артиллеристы за это душу продадут, — пробормотал я. — Особенно для новых пушек с пироксилином. Если мы бьем далеко, мы должны видеть, куда бьем. Сколько в день делаете?
— Пока пять штук. Юстировка сложная, каждый прибор мастер лично доводит. Но руку набиваем. К лету выйдем на десяток в сутки.
  
— Хорошо. Это тоже в приоритет.
Мы двинулись дальше. Следующая секция напоминала аптеку, увеличенную в размерах. Стеклянные реторты, медные змеевики, весы под колпаками. Воздух здесь пах уксусом и чем-то сладковатым.
— А здесь у нас химия, — представил Григорий. — Только тонкая. Не то что ваш пироксилин. Здесь мы варим то, что в красной папке было под номером «Семь». Медицина.
Я подошел к столу, где молодой парень в белом халате фасовал белый кристаллический порошок в маленькие стеклянные пузырьки.
— Салициловая кислота? — спросил я, вспоминая формулы. — Или сульфаниламиды?
— Аспирин, так в бумагах написано, — ответил Григорий, с трудом выговаривая незнакомое слово. — И еще этот… стрептоцид. Ричард приезжал, проверял на раненых в госпитале. Говорит, раны затягиваются за три дня, никакой гангрены, никакого нагноения. Волшебство, да и только.
Я взял ампулу с белым порошком. Обычная химия для меня. Чудо спасения для солдата 1811 года, которому любая царапина грозила ампутацией.
— Это не волшебство, Гриша. Это жизнь. Тысячи жизней. Это производство надо расширять. Любой ценой. Наполеон придет с пушками, а мы встретим его не только сталью, но и наукой. Его солдаты будут умирать от заражения крови, а наши — возвращаться в строй.
Григорий серьезно кивнул.
— Понимаю. Уже готовим второй зал под варку. Сырья не хватает, фенола чистого… Но Иван Дмитриевич обещал достать.
И, наконец, мы подошли к самому дальнему углу. Здесь столы были завалены проволокой, катушками, слюдой и странным минералом — галенитом.
— А это, Егор Андреевич, самое непонятное, — признался Григорий, почесывая затылок. — Делаем строго по чертежу, но что это — ума не приложу. «Когерер», тьфу ты, язык сломаешь.
На бархатной подложке лежала стеклянная трубка, заполненная металлическими опилками, с двумя электродами. Рядом — катушка индуктивности и разрядник.
Детали для искрового радиопередатчика. Первые кирпичики беспроводной связи.
— Это, Гриша, уши армии, — сказал я, осторожно касаясь хрупкого стекла. — Телеграф привязан к столбам. Обрезал провод — и привет. А эта штука ловит молнии. Сигнал идет по воздуху.
— По воздуху… — Григорий недоверчиво покачал головой. — Ну, раз вы говорите… Мы опилки эти, никелевые, через сито просеиваем трижды. Чтобы зерно к зерну было. Одного размера все. Проверяем — звонится прибором, как положено.
Я смотрел на эти столы и чувствовал, как внутри поднимается горячая волна гордости. Не за себя. За них. За Григория, который еще пару лет назад знал только молот и наковальню, а теперь рассуждает о фракциях никелевых опилок. За этих мастеров, которые своими руками, привыкшими к грубой работе, собирают приборы из двадцать первого века.
Россия переваривала будущее. Она не отторгла его, не сломалась под грузом знаний безумного нациста Берга. Она взяла молоток, зубило и начала подгонять эти знания под себя. Грубо, вручную, но надежно.
— Ты молодец, Григорий, — сказал я, поворачиваясь к директору. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец. Это завод — не просто стены и станки. Это таран, которым мы проломим стену времени.
Сидоров смущенно огладил бороду.
— Мы стараемся, Егор Андреевич. Просто… я, бывает, смотрю на это всё и думаю: неужто мы и правда всё это можем? Сами? Без немцев, без англичан?
— Можем, — твердо ответил я. — И не такое можем. Главное — не мешать русскому мужику, когда он понял, зачем и что ему делать. А уж как сделать — он сам придумает, да еще и улучшит.
Мы вышли из цеха на свежий воздух. Солнце уже садилось, заливая двор багровым светом. Трубы котельной дымили, выбрасывая в небо столбы пара, похожего на дыхание огромного, проснувшегося зверя.
Завтра эти дальномеры поедут на полигон. Завтра эти порошки спасут чью-то жизнь. Завтра этот завод сделает еще один шаг в сторону победы, которая теперь казалась мне не просто надеждой, а математически просчитанной неизбежностью.
— Давай-ка чаю, директор, — сказал я, хлопнув Григория по плечу. — И показывай свои графики. Хочу видеть, как течет твой «синий поток». У меня есть пара идей, как его ускорить.
* * *
Дорога от Подольска в сторону Москвы больше не напоминала тот сонный, разбитый тракт, по которому мы с Захаром тряслись в распутицу пару месяцев назад. Теперь это была артерия. Живая, пульсирующая вена, по которой текла кровь новой экономики.
Я приказал кучеру не гнать. Мне нужно было видеть это своими глазами. Не цифры в сводках Григория о «принятых на службу душах», а реальных людей.
Мы проезжали мимо деревни, которая еще недавно казалась вымершей: покосившиеся заборы, тощие куры, уныние. Сейчас на окраине, там, где лес подступал к дороге, кипела работа. Звенели топоры, визжали ручные пилы. Здесь заготавливали столбы для телеграфа.
— Стой, — скомандовал я.
Экипаж мягко затормозил. Я вышел и подошел к группе мужиков, которые, кряхтя, ошкуривали здоровенную сосну.
Это не была барщина. Я видел это по тому, как они двигались. На барщине мужик работает, словно воду в ступе толчет — медленно, с ленцой, лишь бы время убить до заката. А здесь был ритм. Здесь был азарт.
— Бог в помощь! — крикнул я, подходя ближе.
Мужики разогнулись. Старший, бородач в новой, еще не затертой поддевке и — что бросилось в глаза — в крепких кожаных сапогах, а не в лаптях, отер пот со лба.
— И вам не хворать, барин, — ответил он степенно, без привычного холопского подобострастия. — Ежели вы насчет леса, то это к приказчику, он там, у весов стоит. А мы артельные, у нас норма.
— Артельные? — переспросил я, разглядывая гладко оструганное бревно. — И много нынче артель зарабатывает?
Мужик хитро прищурился, оглядывая мой полковничий мундир.
— На жизнь хватает, Ваше Высокоблагородие. Раньше как? Зимой на печи лежишь, лапу сосешь, ждешь весны. А нынче царев заказ пошел. Столбы нужны, дрова для машин паровых нужны, уголь нужен. Плата, сказывают, от самой казны идет. Исправно платят, рублем серебряным.
Он хлопнул ладонью по стволу.
— Вон, Мишка, племяш мой, раньше в городе по трактирам сшибал копейки. А теперь на заводе у Григория Сидорова паровую машину кочегарит. Важный стал, грамоте учится. Говорит, там по манометрам смотреть надо, дураку не доверишь.
Я кивнул, скрывая улыбку. «Дураку не доверишь». Вот оно что.
Мы создавали не просто столбы и проволоку. Мы создавали класс. Людей, которые впервые в жизни почувствовали, что их труд стоит реальных денег. Людей, которым нужно было есть не пустые щи, а мясо, чтобы махать топором по двенадцать часов. И они это мясо покупали, давая заработок соседним деревням, где растили скот.
Завод в Подольске, как огромный магнит, притянул к себе жизнь. Вокруг него словно грибы после дождя выросли постоялые дворы, кузницы для починки инструмента, лавки. Деньги, вливаемые Каменским в «оборонку», не оседали в карманах вороватых интендантов, а растекались по венам губернии, оживляя мертвую плоть натурального хозяйства.
Я вернулся в экипаж.
— В церковь, — сказал я кучеру, указывая на купола ближайшего села. — К отцу Василию.
  
Это была часть плана, который мы разработали с Иваном Дмитриевичем еще в Москве. Технический прогресс в крестьянской стране — это всегда риск бунта. «Антихристова проволока», «дьявольские машины» — я прекрасно понимал, что суеверия могут перерезать мои линии быстрее, чем французские диверсанты. Поэтому мы решили действовать не кнутом, а словом.