Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)
Папка Берга. Химия.
Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с формулами. C6H7O2(OH)3 + 3HNO3… Для человека девятнадцатого века это была абракадабра. Для меня — формула смерти и победы.
— Вы уверены, полковник? — Каменский, вошедший в кабинет неслышно, опираясь на трость, выглядел мрачнее тучи. — Вы просите остановить два пороховых завода. Вы требуете кислоту, которую, как мне сказали интенданты, днем с огнем не сыщешь. Вы хотите забрать весь хлопок, который идет на мануфактуры. Ради чего? Ради белого порошка, который, по вашим словам, мощнее черного в три раза?
Я поднял на него взгляд.
— Не в три, Ваше Высокопревосходительство. По метательной силе — в три. А по тактическому преимуществу — в десять.
Я положил ладонь на бумаги.
— Черный порох — это дым. После первого залпа артиллеристы слепнут. Они не видят, куда стреляют, корректировщики гадают на кофейной гуще. А «Красный проект» — это прозрачный воздух. Мы сможем бить прицельно, пока французы будут кутаться в собственной гари.
Каменский прошелся по кабинету, скрипя паркетом.
— Бездымный… Звучит заманчиво. Но мне докладывали, что эта дрянь нестабильна. Что она может рвануть прямо в казенной части. Или на складе, разнеся половину Москвы.
— Проблема стабилизации решена, — твердо сказал я, хотя внутри у меня всё сжималось от холода. Берг решил её на бумаге. А нам предстоит повторить это в чанах. — Нам нужна стерильность. Нам нужны промывки. Нам нужен холод.
— Холод… — фельдмаршал хмыкнул. — Чего-чего, а холода у нас в достатке.
Он резко остановился передо мной.
— Хорошо. Я даю добро. Но предупреждаю, Воронцов: если вы взлетите на воздух — я даже расстроиться не успею. А если вы сорвете поставки обычного пороха и не дадите нового — я вас повешу. Воскрешу и потом еще раз повешу.
— Принято.
— Что вам нужно? Кроме моей души и нервов?
— Завод, — сказал я. — Не в городе. Подальше от жилья. С доступом к воде. И полномочия реквизировать любую химию в радиусе трехсот верст.
Каменский взял перо.
— Завод найдете сами. А мандат… — он быстро черкнул несколько строк на гербовой бумаге. — Вот. Этим листком вы можете остановить любую мануфактуру и забрать всё, вплоть до медных тазов и последнего фунта селитры. Действуйте. Время не ждет.
* * *Мы нашли его под Тулой, в десяти верстах вниз по Упе. Старый купоросный завод, принадлежавший разорившемуся купцу. Место гиблое, проклятое местными жителями за ядовитые стоки и желтый дым, который когда-то валил из труб.
Теперь здесь было тихо и пусто. Крыши цехов провалились, чаны заросли мхом.
— Идеально, — сказал я, спрыгивая с лошади в грязный снег. — Николай, доставай блокнот.
Николай Фёдоров, который, казалось, еще не отошел от телеграфной гонки, смотрел пустое окна.
— Егор Андреевич, это же руины. Тут крыс больше, чем кирпичей.
— Крыс выгоним. Стены есть — и ладно. Главное — удаленность. Если рванет, Тула только стекла вставит, а не сгорит.
Мы вошли в главный цех. Здесь пахло сыростью и старой серой.
— Значит так, Коля. Времени на раскачку нет. Здесь будет «Красный проект». Зона особого режима.
Я шел по разбитому полу, и в голове уже выстраивалась схема.
— Сюда — чаны для нитрации. Нужна керамика или свинец — чтоб с кислотой не реагировало. Много свинца. Обшиваем всё. Здесь — промывочные ванны. Вода должна течь рекой. Берг писал: «кислота должна быть вымыта до последней молекулы, иначе — самовозгорание».
Николай торопливо записывал, ломая грифель.
— Хлопок, — продолжал я, указывая на пустой склад. — Сюда будем свозить хлопок. Его нужно обезжирить. Выварить в щелочи. Потом высушить до хруста. Влажность — наш враг.
— А кислота? — тихо спросил Николай. — Вы говорили что в тех записях было про смесь. Азотная и серная. В строгой пропорции.
— Савелий Кузьмич уже работает над перегонными кубами. Мы поставим их в отдельном здании, за земляным валом. Чтобы если перегонка пойдет не так… ну, ты понимал.
Ближайшие две недели превратились в ад.
Если строительство телеграфа было битвой с пространством, то создание производства пироксилина стало битвой с материей.
Я спал по три часа в сутки, в бытовке, где из щелей дуло так, что вода в умывальнике к утру покрывалась коркой льда. Николай почернел от усталости, но его глаза горели фанатичным блеском, который прикоснулся к запретному знанию.
Самым страшным была кислота. Азотная кислота той концентрации, которая была нам нужна, дымила на воздухе рыжим «лисьим хвостом», разъедая легкие.
Рабочие, которых мы наняли (за тройную плату и освобождение от рекрутчины), поначалу разбегались при виде этих паров. Пришлось ввести военную дисциплину. Я лично надевал фартук, маску с угольным фильтром (примитивную, сделанную по моим чертежам тульскими шорниками) и вставал к чану.
— Смотрите! — кричал я сквозь маску, когда белая вата погружалась в адскую смесь. — Температура! Следить за термометром как за зеницей ока! Если поднимется выше двадцати пяти градусов — сбрасывайте всё в аварийный бак с водой! Мгновенно! Иначе мы тут все превратимся в пар!
Термометры были нашей главной ценностью. Я заказал их у Митяя, и он сделал шедевры — длинные стеклянные трубки со спиртом, подкрашенным в красный цвет, выверенные до доли градуса.
Однажды ночью меня разбудил дикий крик.
Я вылетел из бытовки в одних подштанниках, на ходу натягивая сапоги. Над цехом нитрации поднималось зловещее рыжее облако.
Внутри царила паника.
— Греется! — орал Николай, пытаясь закрыть вентиль подачи кислоты, но вентиль заклинило. — Егор Андреевич, реакция пошла в разнос! Тридцать градусов! Тридцать два!
Рабочие в ужасе жались к стенам. Чан вибрировал, внутри бурлило и клокотало, выбрасывая едкие брызги.
Ещё пару градусов — и начнется цепная реакция разложения. Взрыв разнесет цех в щепки.
— Захар! — заорал я, хватая ведро с колотым льдом, который мы заготавливали тоннами. — Лёд! Тащи лёд! Все, быстро!
Я подбежал к чану, чувствуя, как кислотные пары жгут носоглотку даже сквозь повязку.
— Обкладывай стенки! — скомандовал я, высыпая лед в рубашку охлаждения. — Воды! Больше воды в контур!
Захар и двое самых смелых мужиков подтащили бадьи. Мы сыпали лед, молясь всем богам химии.
Термометр замер на отметке тридцать пять. Красная черта была на сорока.
Секунда. Две. Три.
Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вниз.
— Фух… — выдохнул Николай, сползая по стене. Лицо у него было белым, как мел. — Пронесло.
Я посмотрел на трясущиеся руки рабочих.
— Всем выйти! Проветрить цех! Николай, проверь мешалку. Почему встала?
— Ремень лопнул, — сипло ответил он. — Кожа не выдержала паров.
— Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.
На следующий день приехал Каменский.
Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.
— Живы?
— Пока да.
— Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.
— Идемте.
Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.
— Это что? — фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. — Мыло? Хлеб?
— Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.
Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.
— Смотрите.
Искра упала на «войлок».
Пшшш!
Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда — и на камне ничего не осталось. Чисто.
Каменский отшатнулся, его глаза расширились.
— Быстро… — прошептал он. — И без остатка?
— Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.