Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

— Взяли! — донеслось от стены.
Я обернулся.
Берга наконец скрутили. Он лежал на полу, лицом в паркет, руки были вывернуты за спину и стянуты путами. Трое агентов удерживали его, навалившись всем весом.
— Поднимайте, — скомандовал Иван Дмитриевич, отряхивая мундир от пепла. В его голосе звучала страшная, ледяная угроза.
Берга рывком поставили на ноги.
Выглядел он жутко. Дорогой сюртук разорван, на белоснежной рубашке — следы сапог и крови. Из разбитой губы текла тонкая струйка, заливая подбородок. Но он не выглядел сломленным. Наоборот.
  
Он выпрямился, насколько позволяли держащие его руки, и обвел нас взглядом.
— Варвары, — выплюнул он, смешивая слова с кровью. — Дикари. Тупые, грязные дикари. Будущее для арийских детей! — Выкрикнул он, чуть ли не с пеной на губах. Меня передернуло от последней фразы — где-то я её слышал, но память отказывалась подсказать где именно.
Тем временем, его взгляд остановился на мне.
— А ты… — он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину камнем. — Коллега. Идиот. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты остановил меня. Ты не дал отбросить эту страну назад в болото!
Я подошел к нему. Теперь, когда он был обезврежен, я мог рассмотреть своего антагониста. Обычное лицо. Никаких демонических черт. Уставший, злой мужик средних лет. Только глаза выдавали безумие — холодное, расчетливое безумие фанатика.
— Я остановил предательство, — ответил я спокойно, хотя внутри все дрожало от адреналина. — А прогресс… Прогресс не строится на крови и шпионаже в пользу врага.
Берг рассмеялся. Это был лающий, неприятный смех.
— Врага? Наполеон — это скальпель! Он вскрывает гнойники старой Европы! А вы… вы пытаетесь лечить гангрену подорожником! Я давал вам шанс. Я писал тебе, болван! Я предлагал сотрудничество! Мы могли бы перевернуть этот мир!
— Ценой поражения России? — спросил Иван Дмитриевич, подходя ближе. Он держал в руке полуобгоревшую папку, которую успел выхватить из огня. — Ценой тысяч жизней?
— Цена не имеет значения! — заорал Берг, и агентам пришлось встряхнуть его, чтобы он не дергался. — Важен результат! Эффективность! Вы, с вашими лаптями и иконами, вы обречены! Я строил систему! Идеальную систему! А вы все разрушили своим тупым патриотизмом!
Он бился в руках конвоиров, брызгая слюной и кровью.
— Вы не победили! Слышите? Вы только отсрочили неизбежное! Механизм запущен! Вы не сможете его остановить! У меня есть последователи!
Иван Дмитриевич сделал жест рукой. Один из агентов ловко сунул кляп в рот Бергу, обрывая поток проклятий. Тот захрипел, вращая глазами, полными бессильной ярости.
— Уведите его, — устало сказал глава Тайной канцелярии. — В карету. И глаз не спускать. Если он попытается покончить с собой — ответите головой. Мне он нужен живым и разговорчивым.
Берга, мычащего и упирающегося, поволокли к выходу. Он продолжал сверлить меня взглядом до последнего, пока его не вытолкали в коридор.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием людей и потрескиванием остывающего камина.
Я опустился на колени среди разбросанных бумаг. Взял один из обгоревших листов. Это была схема. Сложная, профессиональная схема чего-то, напоминающего затвор казнозарядного орудия. Гораздо более совершенная, чем все, что есть сейчас.
Рядом валялся кусок карты с пометками на французском.
— Мы успели, — сказал я, поднимая голову. — Иван Дмитриевич, мы успели. Большую часть он сжечь не смог.
Иван Дмитриевич стоял у окна, глядя во двор, где грузили пленных.
— Мы взяли тело, Егор Андреевич, — сказал он глухо. — И взяли бумаги. Но этот человек… Вы видели его глаза? Он не боится смерти. Он боится только провала своей миссии.
Он повернулся ко мне.
— Собирайте всё. Каждую бумажку. Каждый клочок пепла, на котором есть чернила. Всё это — в мешки и в Кремль. Вы будете лично разбирать этот архив. Я никому больше не доверю рыться в голове у этого… «Инженера».
Я кивнул, чувствуя, как наваливается чудовищная усталость. Бой закончился. Но, глядя на дымящиеся остатки чужих амбиций, я понимал: настоящая война — война умов — только начинается. И этот Берг, даже сидя в камере Петропавловской крепости, еще попьет нашей крови.
— Ну что, коллега, — прошептал я в пустоту, повторяя его слова. — Посмотрим, чье кунг фу сильнее.
* * *
Тишина в кабинете была обманчивой. Она звенела в ушах, смешиваясь с запахом гари и химической вони, словно мы находились не в особняке на Мясницкой, а где-то в преисподней, где черти только что закончили варить грешников. Поверженный «Инженер» — Леонтий Берг — был удален со сцены, но декорации его пьесы всё ещё стояли вокруг нас, пугающие и непонятные.
Я стоял на коленях посреди разбросанных бумаг, стряхивая пепел с рукавов сюртука. Иван Дмитриевич, сохраняя свою обычную невозмутимость, которая сейчас казалась мне почти сверхъестественной, методично осматривал уцелевшие стеллажи. Его люди, молчаливые тени в серых куртках, уже начали опись изъятого, складывая папки в холщовые мешки.
— Егор Андреевич, — негромко позвал меня глава Тайной канцелярии. — Подойдите сюда. Кажется, наш друг не успел уничтожить самое интересное.
Я поднялся, чувствуя, как хрустят затекшие колени, и подошел к массивному дубовому бюро, стоявшему в углу, подальше от камина. Оно было заперто, но замок уже был аккуратно вскрыт кем-то из «волкодавов».
Иван Дмитриевич открыл его. Внутри, на зеленом сукне, лежали чертежи.
— Что это, — Иван Дмитриевич указал на стопку чертежей, свернутых в тугой рулон и перевязанных лентой. — Вы можете сказать что это такое?
Я развернул рулон. Материал был плотным, глянцевым, похожим на пластик или ламинированный ватман. Чертежи на нём не выцвели, линии были четкими, черными.
Но не материал заставил меня замереть.
Это была схема. Детальная, в разрезе.
— Винтовка Мосина… — прошептал я, не веря своим глазам. — Нет, не совсем. Модифицированная. Магазин на десять патронов, затвор переработан под, — я присмотрелся к узлу запирания, — под безгильзовый патрон?
— Безгильзовый? — переспросил Иван Дмитриевич, заглядывая мне через плечо. — Это как?
— Это когда пуля вылетает, а гильзы нет, сгорает всё. Высочайшая скорострельность. Экономия металла. Но технологии… Нужна специальная химия для пороха, прессы высокого давления.
Я лихорадочно просматривал листы. Автоматическая пушка малого калибра. Схема радиолампы — примитивной, но рабочей. Чертеж двигателя внутреннего сгорания — простой одноцилиндровый дизель.
— Он не просто шпионил, — медленно произнес я, сворачивая рулон дрожащими руками. — Он готовил промышленный прорыв века на полтора вперед. Если бы он успел передать это Наполеону… Французская армия вошла бы в Москву на танках, Иван Дмитриевич. Ну, или на броневиках.
Иван Дмитриевич молчал. Он взял со стола толстую тетрадь в черном кожаном переплете. Она была раскрыта на середине.
— А вот это, пожалуй, опаснее пушек, — сказал он, протягивая мне тетрадь. — Читайте. Это дневник.
Я взял тетрадь. Почерк был бисерным, четким, без помарок.
_"14 октября. Эти идиоты продолжают молиться на кавалерию. Кутайсов — болван, хоть и с пушками. Воронцов… мой дорогой коллега. Он играет в песочнице. Гуттаперча, телеграф… Детский сад. Он пытается спасти эту прогнившую империю, подставить костыли колоссу на глиняных ногах. Моя задача — не лечить, а ампутировать. «Комитет Спасения» требует ускорения. «Перелом» должен состояться до лета. Наполеон — лишь инструмент, таран. Когда он сокрушит монархии Европы и России, на руинах мы построим Технократический Союз. Никаких царей. Никаких попов. Только эффективность.'
  
Перелистнул страницу.
_"Эксперимент с нитроглицерином прошел успешно. Стабилизатор на основе кизельгура работает, но нужно искать замену. Местные материалы отвратительны. Русская лень и воровство сводят с ума. Пришлось лично расстрелять двоих подрядчиков, чтобы остальные начали работать по графику. Варвары понимают только силу.'