Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

— Потому что мне нужен не только он, — жёстко оборвал меня глава Тайной канцелярии. — Мне нужна вся сеть. В записке упомянут «Орёл». Это явно связной от Наполеона. Мы перехватили сообщение о встрече. Она должна состояться завтра ночью. Там, в особняке.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Я ждал этой встречи. Я хочу накрыть их всех разом. И Берга, и французского резидента, и документы по «Проекту Перелом». Если бы мы ударили раньше, «Орёл» ушёл бы, а Берг мог успеть уничтожить бумаги.
  
Я встал и прошёлся по кабинету. Ноги гудели после дороги, но сидеть я не мог.
— Значит, завтра…
— Да. Группа захвата уже сформирована. Лучшие егеря, жандармы. И… я подумал, что вам стоит там быть.
Я резко остановился.
— Мне? Вы же сказали — «без самодеятельности».
— Самодеятельность — это когда вы с револьвером лезете на рожон. А участие в санкционированной операции в качестве технического консультанта — это служба. — Иван Дмитриевич криво усмехнулся. — Там провода, Егор Андреевич. Сигнализация. Ловушки. Мои люди умеют ломать двери и стрелять, но они не знают, что может придумать человек из двадцать первого века. Мне нужно, чтобы вы обезвредили его «сюрпризы».
— Я готов, — ответил я не раздумывая.
— Я не сомневался. Но учтите: приказ — брать живым. Мне нужно знать, что он знает. Мне нужно знать, что такое «Перелом». И почему он так ненавидит этот мир… и вас лично.
— Меня?
— О да. Курьер сказал, что Берг часто поминает вас. Называет «коллегой-идиотом», который «играет в песочнице». Он считает вас помехой, которую нужно устранить. Но не убить сразу, а… унизить. Показать превосходство.
Я вспомнил портсигар. Письмо. «Резиноид — дрянь».
— Он высокомерен, — сказал я. — Это его слабость.
— Надеюсь. — Иван Дмитриевич начал собирать бумаги. — Отдыхайте, полковник. Вы выглядите как мертвец. Завтра нам понадобятся все ваши силы. Выезжаем на рассвете.
Я кивнул, но знал, что не усну.
Человек без прошлого. Призрак с Мясницкой.
Я подошёл к окну. Заводской двор был залит светом электрических дуговых ламп, которые мы успели поставить перед моим отъездом.
Где-то там, в Москве, сидел человек, который читал те же учебники истории, что и я. Который знал про Бородино, про пожар Москвы, про Березину. И он хотел это изменить. Не спасти, как я пытался, а сломать. «Перелом».
Что он готовит? Бомбу? Химическое оружие? Или что-то, о чём я даже не догадываюсь?
В дверь постучали. Вошёл Григорий, держа в руках поднос с дымящимся чайником и тарелкой бутербродов.
— Поешьте, Егор Андреевич, — тихо сказал он. — Захар сказал, вы в дороге маковой росинки не ели.
Я посмотрел на него. На его простое, честное лицо, перепачканное сажей. На этот завод, который гудел за стеной, выплевывая километры кабеля. Это был мой ответ. Мой «проект».
— Спасибо, Гриша, — я взял бутерброд, чувствуя, как просыпается зверский голод. — Как производство?
— Норма. Медь есть, сера есть. Военные довольны.
— Хорошо. — Я откусил хлеб. — Береги завод, Гриша. Завтра может случиться всякое.
Григорий не стал задавать вопросов. Он просто кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь.
Я остался один на один с картой Москвы и красным крестом на Мясницкой.
Завтра. Завтра я посмотрю в глаза своему отражению в кривом зеркале времени.
* * *
Москва в предрассветный час казалась вымершей. Мясницкая улица тонула в вязком, сыром тумане, который глушил звуки и размывал очертания домов. Особняк, отмеченный красным крестом на карте Ивана Дмитриевича, возвышался темной глыбой за высоким забором. Окна были темны, словно дом ослеп или притворился мертвым.
Мы сидели в карете, припаркованной в переулке, в двухстах метрах от ворот. Иван Дмитриевич, спокойный, как удав перед броском, проверял капсюльный пистолет. Я же чувствовал, как по спине, несмотря на холод, течет липкий пот.
— Время, — тихо произнес глава Тайной канцелярии, захлопывая крышку карманных часов. — Пора побеспокоить нашего друга.
Мы вышли из кареты. Вокруг уже бесшумными тенями скользили фигуры. Это были не обычные жандармы в мундирах, звенящие шпорами и саблями. Это были «волкодавы» Ивана Дмитриевича — люди в темных суконных куртках, мягких сапогах и картузах, надвинутых на глаза. Никакого лишнего железа, никакого блеска. Только короткие, тяжелые штуцеры, тесаки и пистолеты за поясом.
— Егор Андреевич, вы за мной, — шепнул Иван Дмитриевич. — В пекло не лезть. Ваша задача — смотреть. Смотреть на провода, на замки, на все, что может щелкнуть или взорваться.
Мы двинулись к забору. Группа захвата разделилась: часть ушла к задним воротам, чтобы отрезать отход, основная ударная группа сосредоточилась у калитки.
Командир штурмовой группы, коренастый мужик с перебитым носом, поднял руку, призывая к тишине. Он кивнул на забор.
Я подошел ближе, щурясь в полумраке. Вдоль верхней кромки забора, едва заметная на фоне темного дерева, тянулась тонкая медная проволока. Она не была похожа на колючую защиту. Она была натянута на крошечные фарфоровые изоляторы.
— Сигнализация, — одними губами произнес я, оборачиваясь к Ивану Дмитриевичу. — Замкнутый контур. Если перерезать — цепь разомкнется, и внутри зазвонит колокол. Или наоборот — замкнется.
— Можете обезвредить?
Я достал из кармана кусачки с изолированными гуттаперчей ручками — мой личный инструмент, который я предусмотрительно прихватил с собой.
— Нужно шунтировать, — прошептал я. — Дайте кусок провода.
Один из агентов протянул мне моток. Я зачистил концы ножом. Осторожно, затаив дыхание, я прикрутил перемычку к проволоке с двух сторон от предполагаемого места разреза. Теперь ток пойдет в обход.
Щелк.
Я перекусил основную жилу между контактами перемычки.
Тишина. Ни звона, ни криков. Дом продолжал спать.
— Чисто, — выдохнул я.
Иван Дмитриевич кивнул командиру. Тот сделал едва уловимое движение пальцами.
Двое агентов подсадили третьего. Тот перемахнул через забор с кошачьей ловкостью, спрыгнул на ту сторону. Через секунду послышался тихий скрип отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.
— Вперед, — скомандовал Иван Дмитриевич шепотом, который был громче крика.
Мы вошли во двор. Здесь пахло мокрым снегом и конским навозом — где-то в глубине двора была конюшня. Дом нависал над нами, угрожающий и молчаливый. Парадное крыльцо с массивными дубовыми дверями выглядело неприступным.
Агенты двигались быстро, прижимаясь к стенам. Они знали свое дело. Никто не топал, никто не лязгал оружием. Это был балет смерти.
Группа подошла к двери. Один из бойцов достал ломик, другой — какой-то хитрый инструмент, похожий на коловорот.
— Ломайте, — тихо приказал командир.
Скрежет металла о металл прозвучал в тишине как выстрел. Замок хрустнул, поддаваясь грубой силе. Дверь распахнулась.
И в этот момент тишина взорвалась.
Это не было похоже на беспорядочную пальбу сонных сторожей. Это был шквал.
Из темного проема двери, из окон первого этажа, где вдруг выбило стекла, ударили вспышки.
Бах-бах-бах-бах!
Звук был странным. Сухим, резким и пугающе частым.
Два агента, шедшие первыми, рухнули на крыльцо, словно подрубленные. Их отбросило назад с такой силой, что я понял — калибр там серьезный.
— В укрытие! — заорал Иван Дмитриевич, сбивая меня с ног и толкая за каменную тумбу у крыльца.
Над головой свистнуло, и от стены дома отлетела щепа.
Я лежал, вжимаясь щекой в грязный снег, и слушал.
Бах-бах-бах… Пауза… Щелчок… Бах-бах-бах.
— Револьверы! — крикнул я, перекрывая шум боя. — У них револьверы!
  
— Что⁈ — Иван Дмитриевич, приподнявшись, выстрелил в ответ из своего пистолета в темный проем окна.
— Многозарядные! — пояснил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Они не перезаряжают после каждого выстрела!
Это меняло всё. Агенты Тайной канцелярии были вооружены лучшим оружием империи — штуцерами и пистолетами, но это было однозарядное оружие. Выстрелил — тратишь драгоценные секунды на перезарядку. А те, кто сидел внутри, поливали нас огнем с плотностью, недоступной для 1811 года.