Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

Третий расплющивал.
Четвертый пробивал отверстие.
Пятый нарезал резьбу.
Шестой окунал готовую деталь в чан с кипящим маслом для воронения.
Громоотводы. Тысячи громоотводов. Штыри заземления. Скобы. Крепления для изоляторов.
— Сколько выдают? — спросил я, глядя на гору готовых штырей в углу.
— Пятьсот комплектов в смену, — ответил Григорий. — Раньше один кузнец дай бог десяток за день делал. А теперь… Они сами удивляются. Говорят: «Скучно, директор, одно и то же тюкать». А я им: «Зато рубли в карман весело сыплются».
  
Я подошел к верстаку, где молодой парень нарезал резьбу на штырях. Он делал это механически: вставил, зажал, крутнул вороток, вынул. Секунд пять на операцию.
— Не устал? — спросил я.
— Никак нет, — он даже не поднял головы. — Привыкший.
Разделение труда. Великая и ужасная вещь. Она убивает творчество, но рождает массовость. А нам сейчас нужна была именно массовость.
— Савелий Кузьмич штампы для скоб прислал? — вспомнил я.
— Прислал. Вон, на прессе стоят.
В углу ухал пневматический пресс. Солдат-оператор подсовывал под боек полосу металла.
Ух! — и готова фигурная скоба.
Ух! — следующая.
Это была музыка. Музыка войны, которая еще не началась, но к которой мы уже ковали доспехи.
— Главное, не останавливайся на достигнутом, Гриша.
— Не остановлюсь. Мужики понимают. Я им вчера газету читал, про Наполеона. Про то, как он в Европе хозяйничает. Они злые стали. Говорят: «Пусть только сунется, мы его этой проволокой и удавим».
Я улыбнулся. Пропаганда тоже работала.
— Хорошо. Теперь о проблемах. Что с отгрузкой?
— Транспорт, — помрачнел Григорий. — Подвод не хватает. Кабель тяжелый, дороги развезло, хоть и мороз, но колеи глубокие. Земцов обещал обозный батальон, но пока прислали только десяток саней. Склад забивается. Если не начнем вывозить — ставить некуда будет.
— Я решу это в Москве, — пообещал я. — Завтра же пойду к Каменскому. Если надо, реквизируем крестьянские подводы по всей губернии. Кабель должен уходить на Запад непрерывным потоком.
Мы вышли во двор. Вечерело. Над трубами завода поднимался черный дым, смешиваясь с серым зимним небом.
Я посмотрел на ворота, через которые выезжали груженые сани. На каждом мотке кабеля висела бирка с печатью «Подольский Кабельный Завод. Проверено. Годен».
Это было моё детище. Моё и этих людей, которые за две недели совершили промышленную революцию в одном отдельно взятом уезде.
— Гриша, — сказал я, пожимая ему руку на прощание. — Ты директор. Настоящий. Я горжусь тобой.
Он смутился, шмыгнул носом.
— Да ладно вам, Егор Андреевич. Это ж всё ваши идеи. Я только… присматриваю.
— Идеи ничего не стоят без исполнения. Держи темп. Я в Москву, выбивать обозы.
Мы с Захаром сели в сани. Лошади рванули с места. Я оглянулся. Завод светился огнями в сумерках, гудел, жил. Он был готов кормить ненасытную утробу стройки, которая уходила всё дальше на Запад, к Смоленску, к границе, к войне.
* * *
Через неделю я вернулся с Москвы. Земцов как и обещал — помог с логистикой в части саней. Помимо этого, пошла медь с Урала.
Подольск перестал быть просто городом на карте. Он превратился в воронку. В гигантское, ненасытное жерло, которое всасывало в себя ресурсы со всей центральной России, пережевывало их железными челюстями станков и выплевывало на Запад бесконечную черную нить.
Я стоял у окна конторы, глядя на двор, который за эти недели изменился до неузнаваемости.
Это был хаос. Но хаос управляемый. Хаос, подчиненный железной воле одного человека.
— Третий обоз с Урала заходит! — зычный голос разрядника перекрыл ржание лошадей и скрип ворот. — Медь! Куда ставить?
— В «красный» сектор! — тут же отозвался Григорий.
Я видел его в центре двора. Он стоял на возвышении, сложенном из пустых ящиков, как капитан на мостике корабля во время шторма. В руках у него была не палка и не кнут, а толстая тетрадь в кожаном переплете и карандаш.
Подольский завод стал настоящим логистическим хабом. Я использовал это слово про себя, понимая, что в девятнадцатом веке его еще не знали. Но суть от этого не менялась.
Слева, через восточные ворота, втекала река сырья.
Тяжелые, приземистые сани, груженные медной проволокой. Она приходила с уральских заводов Строганова, тускло поблескивая на морозе красноватым золотом. Это были жилы нашей нервной системы.
Следом шли крытые возки, от которых исходил резкий, едкий запах. Химия. Сера, оксид свинца, кислоты в оплетенных лозой бутылях. Возницы на этих подводах сидели, замотав лица платками, и старались держаться подальше от опасного груза. Это была плоть изоляции.
А справа, через западные ворота, вытекала река готовой продукции.
Армейские сани, крытые сукном, запряженные мощными битюгами, принимали на борт огромные деревянные катушки с готовым кабелем. Солдаты инженерных рот, кряхтя и матерясь, закатывали их по аппарелям. Рядом грузили ящики с изоляторами, связки громоотводов, мешки с крепежом.
— Егор Андреевич, — в кабинет вошел Николай, вытирая руки тряпкой. — Привезли отчеты за сутки. Выработка выросла еще на десять процентов. Новая фильера держит размер идеально.
— Отлично, Коля. Положи на стол.
Я не стал смотреть бумаги сразу. Я продолжал наблюдать за Григорием.
К нему подбежал какой-то приказчик, суетливый мужичок в лисьей шапке, и начал что-то доказывать, размахивая накладной. Григорий даже не посмотрел на бумагу. Он ткнул карандашом в сторону склада, потом на часы, висевшие над входом в цех, и сказал что-то короткое и резкое. Приказчик сдулся, сорвал шапку, поклонился и побежал исполнять.
Я надел тулуп и вышел во двор. Мне нужно было почувствовать ритм этого места.
Холодный воздух ударил в лицо запахом гари и конского пота.
— Осторожней, барин! — гаркнул на меня возница, проносясь мимо на пустых санях.
Я подошел к Григорию.
— Не замерз, директор?
Он обернулся, и я увидел, как изменилось его лицо. Исчезла та мягкость, что была раньше. Черты заострились, взгляд стал цепким, сканирующим.
— Некогда мерзнуть, Егор Андреевич, — он захлопнул тетрадь. — Медь идет потоком. Строганов слово держит. Вчера приняли двести пудов, сегодня уже триста. Склады трещат.
— Справляешься с отгрузкой?
— С трудом, но держимся. Я систему ввел, как вы учили. Только упростил немного для здешних олухов.
Он раскрыл тетрадь. Страницы были расчерчены на графы, заполненные аккуратным почерком писаря, которого Григорий, видимо, приставил к делу.
— Смотрите. Все входящее — красный цвет. Медь, химия, дрова. У каждого воза — свой номер. Пока кладовщик не примет, не взвесит и бирку не повесит — возница денег не получит и со двора не выедет.
Он перелистнул страницу.
— Черный цвет — это производство. Сколько загрузили в экструдер, сколько вышло. Разница — в брак или в отходы. Николай следит строго. Если меди вошло пуд, а кабеля вышло меньше положенного — ищем, где утечка. Вчера одного несуна поймали, моток проволоки в штаны засунул. Сдали в полицию.
— А синий? — я указал на графы, заполненные синими чернилами.
— А это — армия. Отгрузка. Тут у меня двойной контроль. Сначала наш кладовщик считает, потом военный приемщик расписывается. И только когда обе подписи стоят — ворота открываем.
Я слушал его и понимал: моя ставка сыграла. Я боялся, что Григорий утонет в бумагах, что его обманут хитрые подрядчики или задавят наглые интенданты. Но кузнецкая хватка никуда не делась. Он просто сменил молот на систему учета. Он ковал не железо, а порядок.
  
— Что с тарой? — спросил я. — Катушек хватает?
— Плотники не успевают, — нахмурился Григорий. — Лес сырой везут, сушить негде. Приходится с колес работать. Я договорился с местной артелью бондарей, они нам помогают. Но цену ломят, ироды.
— Плати, — разрешил я. — Кабель не должен лежать на земле. Если изоляция повредится при погрузке — грош цена нашей работе.