Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

Фельдмаршал Каменский не спешил. Он разломил красную печать с имперским орлом надвое, медленно, смакуя каждый миг своей власти, развернул плотный лист бумаги. Его тяжёлый взгляд пробежал по строкам. Лицо осталось каменным, ни одна морщина не дрогнула, не выдав ни удивления, ни удовлетворения.
Это была пытка. Изощрённая бюрократическая пытка, в которой Михаил Фёдорович был гроссмейстером.
  
— Ефрейтор, — голос фельдмаршала был ровным, лишённым интонаций. — Готовность?
— Готов, Ваше Высокопревосходительство! — гаркнул Прохоров, не отрывая взгляда от латунного ключа. Его спина была прямой, как шомпол и я видел, насколько он был собран.
Каменский подошёл к столу и положил лист перед оператором.
— Передавать точно. Знак в знак.
Я вытянул шею, пытаясь разглядеть текст, но с моего места, от стены, куда нас оттеснили, видны были лишь ровные строчки писарского почерка. Однако даже издалека было понятно: это не связный текст. Это был хаос. Набор букв и цифр, лишённый логики, ритма и смысла.
«Шифр», — пронеслось в голове. Самое страшное, что он мог придумать.
Если бы там было написано «Боже, Царя храни», мозг оператора в Туле, приняв «Боже, Царя хран…», сам бы дописал «и». Но если там «К-Л-М-4−8-Щ», то любая помеха, любой лишний щелчок превращает информацию в мусор.
Прохоров скосил глаза на лист. Я заметил, как на его лбу выступила испарина. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и положил руку на ключ.
— Начали, — скомандовал Каменский и щёлкнул крышкой своих часов.
Тик.
Первый удар ключа о наковальню контакта разрезал вязкую тишину зала.
Тик-тик-тик. Тик.
Звук был сухим, механическим, бездушным. В нём не было магии, о которой шептались. Только физика. Замыкание цепи. Импульс тока, срывающийся с клеммы и уходящий в чёрный зев кабеля за окном.
Я закрыл глаза, превратившись в слух. Я знал азбуку Морзе уже так же хорошо, как свой родной русский язык. Я начал читать на слух то, что выбивал Прохоров.
«Д…» — тире-точка-точка.
«Е…» — точка.
«Л…» — точка-тире-точка-точка.
«Ь…» — тире-точка-точка-тире.
«Т…» — тире.
«А…»
«Дельта», — перевёл я про себя. Греческая буква. Военный код.
Прохоров сделал микроскопическую паузу, отделяя слово, и продолжил. Ритм сбился. Теперь шли цифры.
«Семь… Два… Ноль…»
Стук ключа звучал как барабанная дробь перед расстрелом. Я представлял, как этот импульс летит сейчас над заснеженными полями, проносится сквозь ретранслятор в Помахово, где сидит сонный дежурный, видящий лишь дёргающуюся стрелку, пересекает Оку, пробивается сквозь вьюгу под Серпуховом…
«…З… Е… Н… И… Т…»
Каменский стоял над душой у солдата, глядя то на лист бумаги, то на руку оператора, то на свои часы. Он сверял темп. Он искал слабину.
«…Ч… Е… Т… Ы… Р… Е…»
В комнате было жарко натоплено, но меня бил озноб. Я чувствовал, как по спине, под рубашкой, течёт холодная струйка пота.
Что, если в Туле сейчас помеха? Что, если фон Беринг, этот цепной пёс Каменского, стоит над душой у Паши Соболева и мешает ему сосредоточиться? Что, если оператор на том конце — не лучший ученик Соболева, а кто-то из новичков, у которого от страха дрожат руки?
Прохоров выбивал знаки ровно, монотонно, как метроном. Ефрейтор был хорош. Я мысленно поставил себе заметку: наградить парня. Если выживем.
«…К… О… Н… Е… Ц…»
Последний щелчок. Прохоров снял руку с ключа и замер, вернув ладонь на колено.
— Передача завершена, Ваше Высокопревосходительство! — отрапортовал он, глядя перед собой.
Каменский не ответил. Он смотрел на секундную стрелку часов.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Тяжёлой, плотной, давящей на уши.
Десять секунд.
В Туле сейчас адъютант фон Беринг должен вскрыть свой пакет. Сверить то, что записал приёмщик, с эталоном. Кивнуть (или покачать головой). И дать команду на ответ.
Двадцать секунд.
Почему так долго?
Мой взгляд метнулся к гальванометру. Всё в норме — стрелка лишь едва заметно подрагивая от фонового шума линии.
Тридцать секунд.
Генерал Ливен из свиты громко, демонстративно вздохнул и переступил с ноги на ногу, звякнув шпорами. Этот звук показался мне оглушительным.
— Долго, — пробормотал кто-то из полковников. — Фельдъегерь бы уже доскакал.
— Тихо! — рявкнул я, забыв, что не имею права голоса.
Генерал обернулся ко мне с возмущением, но Каменский даже не поднял головы. Он смотрел на часы.
Сорок пять секунд.
«Ну же, Паша, — взмолился я про себя. — Не тяни. Не проверяй трижды. Просто отправь это чёртово подтверждение».
Я представил, как Паша Соболев, бледный, трясущейся рукой, протягивает лист с расшифровкой надменному гвардейцу. Тот сверяет букву за буквой. Медленно. Придирчиво.
Минута.
Стрелка часов Каменского сделала полный круг. Фельдмаршал нахмурился. Его палец начал нетерпеливо постукивать по крышке брегета.
— Похоже, техника дала сбой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Или в Туле уснули.
— Нужно время на сверку, Ваше Высокопревосходительство, — выдавил я, чувствуя, как пересыхает горло. — Процедура верификации…
— На войне нет времени на верификацию, Воронцов! — отрезал он. — На войне либо ты стреляешь, либо в тебя.
  
Глава 12
 
Минута пятнадцать.
И тут аппарат ожил.
Щёлк.
Этот звук был слаще музыки ангельских труб.
Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.
Рычаг приёмника заплясал, выбивая чечётку по бумажной ленте. Пишущее перо, скрипя, начало выводить чёрные зигзаги.
— Приём! — крикнул второй оператор, сидевший на приёме, и подался вперёд, впиваясь глазами в ленту.
Каменский шагнул к аппарату, почти оттолкнув солдата плечом. Он смотрел на ползущую бумажную змею так, словно это была карта генерального сражения.
Лента ползла рывками, повинуясь ритму далёкой руки в Туле.
Я снова начал читать на слух.
«П…»
«О…»
«Д…»
«Т…»
«В…»
«Е…»
«Р…»
«Ж…»
«Д…»
«А…»
«Ю…»
«Подтверждаю», — выдохнул я. Но это было ещё не всё. Это было лишь начало. Самое главное шло следом.
В Туле должны были не просто сказать «приняли». Они должны были вернуть нам код. Зеркально. Чтобы доказать, что не ошиблись ни в одной цифре.
Аппарат застрекотал быстрее. Тот, кто сидел на ключе в Туле — а я подозревал, что это сам Соболев, судя по чёткому, уверенному почерку, — начал отбивать контрольную группу.
«Д… Е… Л… Ь… Т… А…»
Есть. Первое слово совпало.
«Семь…»
Каменский поднёс свой лист ближе к глазам, переводя взгляд с бумаги на ленту и обратно.
«Два…»
  
«Ноль…»
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит пламя в печи. Генералы свиты вытянули шеи, пытаясь разглядеть происходящее. Иван Дмитриевич подошёл ближе, нарушив приказ «стоять у стены», но никто его не остановил.