Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)
— Замёрз уровень, барин! — огрызнулся один из солдат, но столб придержал. — Спирт в пузырьке загустел!
— На глаз ставь! По отвесу! Нитку с грузом возьми!
Я видел, что они на пределе. Люди работали по двенадцать часов на морозе. Энтузиазм первых дней, подогреваемый водкой и двойным жалованием, выветрился. Осталась тупая, звериная усталость. Деньги здесь, в лесу, не грели. Их нельзя было съесть, ими нельзя было укрыться от ветра.
Нужно было что-то другое.
Я взобрался на кучу вынутой земли, возвышаясь над просекой.
— Братцы! — гаркнул я во всю глотку. — Слушай мою команду!
Солдаты остановились, опираясь на ломы и лопаты. Десятки глаз смотрели на меня — усталых, злых, потухших.
— Я знаю, что вы проклинаете этот лес, этот мороз и меня лично! — начал я. — Я знаю, что руки у вас в кровь, а спины не разгибаются!
Тишина. Только треск костров и свист ветра в верхушках елей.
— Но посмотрите назад! Мы прошли сто двадцать вёрст! Мы сделали то, чего никто в мире не делал! Мы тянем нерв Империи!
Я сунул руку в карман и вытащил серебряный рубль. Подбросил его, поймал.
— Деньги вы получите, как обещано. И водку, и горячую кашу. Но деньги вы пропьёте или потратите на баб. А то, что мы делаем сейчас — останется.
Я сделал паузу, глядя в лица солдат.
— Генерал-фельдмаршал Каменский приказал: каждый, кто дойдёт до Москвы, каждый, кто вобьёт последний костыль, получит не только премию. Я лично добился этого права. Каждый из вас будет представлен к специальной памятной медали. «За строительство Императорского Телеграфа».
По рядам прошёл шёпот. Медаль. Для солдата это было не просто побрякушка. Это статус. Это уважение в деревне. Это память для внуков. Это доказательство того, что ты не просто грязь месил, а служил Государю в особом деле.
— Серебряная медаль! — добавил я, повышая ставки. — На владимирской ленте! И запись в личное дело, которая даст право на льготы при выходе в отставку!
Шёпот стал громче. В глазах начало появляться что-то осмысленное. Искра интереса.
— Осталось немного! — я махнул рукой на север. — Вон за тем лесом, за теми холмами — Москва! Мы уже дышим ей в затылок! Неужели мы встанем здесь, в двух шагах от победы, и позволим морозу нас одолеть?
— Не позволим! — крикнул кто-то из молодых.
— Даёшь Москву! — подхватил бас из глубины строя.
— За медаль можно и попотеть! — раздался смех.
Я спрыгнул с насыпи. Лёд тронулся. Не в земле, а в головах.
— Костры ярче! — скомандовал я. — Сменяться чаще! Греться у огня по очереди! Кто замёрз — не молчать, идти к полевой кухне за сбитнем! Вперёд, братцы! К Рождеству мы должны пить чай на Красной площади!
Работа закипела с новой силой. Теперь удары ломов звучали не обречённо, а зло, азартно.
* * *К полудню следующего дня лес начал редеть. Мы вышли на возвышенность, и ветер ударил в лицо с удвоенной силой, но никто не обратил на это внимания.
Потому что впереди, в морозной дымке, проступили очертания.
Сначала неясные, серые, словно мираж. Потом солнце, пробившееся сквозь тучи, ударило лучом, и горизонт вспыхнул.
Золото.
Купола. Десятки, сотни золотых точек, горящих над серым морем крыш. Колокольня Ивана Великого возвышалась, как маяк.
— Москва… — выдохнул стоящий рядом со мной унтер. Он снял шапку и перекрестился, не замечая мороза. — Гляди-ка, братцы… Москва!
Солдаты побросали инструменты. Они выходили на край просеки, щурились, крестились. Усталость, грязь, холод — всё это вдруг отступило на второй план.
Они видели цель.
Это был тот самый психологический перелом, которого я ждал. До этого момента Москва была абстракцией, точкой на карте, словом в приказе. Теперь она стала реальностью.
— Видите? — тихо сказал я, подходя к группе монтажников. — Она ждёт. Провода ждут.
— Дойдём, Егор Андреевич, — серьёзно сказал бородатый ефрейтор. — Теперь точно дойдём. Тут уж рукой подать.
В этот момент сзади послышался скрип полозьев и храп загнанной лошади. Я обернулся.
Павел Соболев, закутанный в тулуп так, что видны были только глаза, спрыгнул с саней, едва они остановились. Он выглядел измотанным, но собранным.
— Егор Андреевич! — крикнул он, пробираясь ко мне через сугробы.
— Что там, Паша? — я шагнул навстречу. — Диверсия? Обрыв?
— Нет, — он отдышался, вытирая иней с усов. — Тыл держится. Проехал все станции от самой Тулы. Ретрансляторы работают как часы. Сигнальщики не спят, батареи меняют вовремя. Связь есть до сто шестидесятой версты. Чёткая, без помех.
Я выдохнул. Одной горой с плеч меньше.
— Но есть проблема, — продолжил Павел, и тон его мне не понравился. — Впереди.
Он развернул карту, прижав её к борту саней.
— Мы выходим к Воробьёвым горам. Вот здесь.
Его палец ткнул в точку, где рельеф резко шёл вверх.
— И что? — не понял я. — Обычный подъём.
— Не обычный, — покачал головой Соболев. — Там перепад высот резкий. И грунт… там склон, Егор Андреевич. А нам надо перекинуть линию через реку и поднять наверх, к городу.
— Ну так поставим столбы чаще.
— Не выйдет. Там овраг и сразу крутой подъём. Пролёт получается огромный, метров сто, не меньше. Если мы натянем наш трос с медью… — он посмотрел на меня с тревогой. — Натяжение будет чудовищным. Угловой столб на вершине просто вырвет из земли. Или сломает, как спичку. Натяжение будет направлено вниз и в сторону реки.
Я представил эту картину. Тяжёлый, обледенелый канат, висящий над рекой, тянущий верхний столб вниз. Физика. Бессердечная сука.
— Фундамент? — спросил я.
— Не успеем, — отрезал Павел. — Земля — камень. Чтобы залить фундамент или сложить каменную кладку, которая удержит такой вес, нужна неделя. А у нас её нет.
Я посмотрел на сияющие купола Москвы. Они были так близко. И так далеко, если мы сейчас застрянем на этом чёртовом склоне.
— Поехали, — скомандовал я. — Надо смотреть на месте.
* * *Воробьёвы горы встретили нас пронизывающим ветром. Мы стояли на краю обрыва, глядя вниз, на скованную льдом Москву-реку. Вид был величественный, но мне было не до красот.
Павел был прав. Ситуация была дрянная.
Линия должна была перемахнуть через реку и уйти вверх, на плато. Угол подъёма был градусов сорок пять. Столб, который мы должны были поставить здесь, на краю, принимал на себя всю тяжесть пролёта над водой.
— Если поставим обычный столб, даже толстый, его согнёт, — констатировал я, прикидывая векторы сил. — А если укрепим оттяжками назад…
— … то вырвет анкера, — закончил Павел. — Грунт мёрзлый только сверху. Под коркой может быть плывун или песок, тут же склон.
Я ходил кругами по снегу, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы.
Нужно было решение. Быстрое. Грубое. Эффективное.
Я посмотрел на лес, подступающий к краю обрыва. Сосны.
— Мы не будем ставить один столб, — сказал я, останавливаясь. — Мы поставим три.
— Три? — переспросил Павел. — В ряд?
— Нет. Пирамидой. Тренога.
Я выхватил у Павла карту и карандашом на полях набросал схему.
— Смотри. Берём три самых толстых бревна. Связываем вершины вместе мощными стальными хомутами. Ноги разводим широко, метра на три-четыре друг от друга. Получаем жёсткую конструкцию. А-образная рама, но с третьей ногой-упором назад, против тяги провода.
Павел прищурился, разглядывая рисунок.
— Устойчивость будет дикая, — признал он. — Такую конструкцию не опрокинешь. Но как их вкопать? Три ямы вместо одной?
— Не надо глубоко, — возразил я. — Тренога сама себя держит. Вкапываем на полметра, чтобы не скользила. А вот чтобы её не подняло…
Я огляделся.
— Мы сделаем висячий груз. Подвесим к центру треноги, внутри, платформу с камнями. Десять-пятнадцать берковцев булыжников. Это прижмёт конструкцию к земле намертво. Гравитация будет работать на нас.
— Рискованно, — пробормотал Соболев. — Если ноги разъедутся…