Десять желаний (СИ)

Ян убрал телефон от уха.
— Еще минутку.
И снова в трубку:
— Кэт…
— Да? — доверчиво переспросила она.
Ян помедлил несколько секунд, прежде, чем произнес следующую фразу.
— Не звони мне больше.
Он не сразу сбросил вызов. Дождался, пока Катя ответит.
— Хорошо. Не буду.
И только тогда прервал звонок. Отложил телефон на туалетный столик. Глядя на свое отражение в зеркале, поправил атласные лацканы смокинга.
— Заходи, я готов! — произнес он по-немецки.
Дверь распахнулась, и в комнату вплыла золотоволосая немка в легком платье изумрудного цвета. В руках она держала букет из тех же цветов, что и бутоньерка Яна. Лучисто улыбалась, Мерседес покружилась. Платье приподнялось шифоновым облаком — и мягко опустилось на бедра.
— Моя невеста — красавица! — искренне произнес Ян и взял ее за руку.
  
Глава 32. Молитва
 
Три года спустя Ян отмечал Рождество вместе со своей женой в Париже.
Мерседес организовала ему четыре выступления в местных клубах. Все они прошли с аншлагом: французская публика оказалась чувствительной к пронзительной музыке Ворона со шрамом. Поговаривали, что его саксофон сплавлен из чистого золота, награбленного в России. Давая интервью таблоиду «Closer», Ян еще и подлил масла в огонь, намекнув на свое криминальное прошлое. Мерседес хохотала, читая статью. Она понятия не имела, как близко он когда-то находился к опасной черте, а мог бы и вовсе ее переступить, не случись ареста Султана.
Теперь парижские выступления остались позади, на столике их крошечного, но уютного номера лежали билеты на утренний рейс в Мюнхен. Это был их последний день в Париже и первый — в череде новогодних праздников.
Город сходил с ума. Было тепло, но не слякотно. С бульвара Осман доносился запах жареных каштанов. Женщины ходили в тонких курточках, а некоторые — в коротких юбках. Куртки же мужчин были распахнуты, в их сердца вливалось пьянящее зимнее солнце. Пальто Яна тоже было распахнуто, а на Мерседес тоже была короткая юбка. Обнимаясь, они брели по улочкам, не сверяясь ни с картой, ни с указателями. Балагурили уличные музыканты, Ян щедро им подавал. Его плечо потягивал рюкзак с сувенирами, купленными Мерседес на рождественском рынке. Из рюкзака просачивался аромат лавандовых подушечек из Прованса и марсельского мыла.
На Елисейских полях они съели с десяток блинов, запивая их горячим вином и горячим шоколадом. Но это случилось много кварталов назад, и теперь легкий голод заставлял Яна внимательнее всматриваться в витрины кафе, спорящих друг с другом за звание самой сказочной. На одной из них северные олени везли сани, груженые подарками, — большая алая коробка, перевязанная белым бантом, вероятно, соскользнула к стеклу при резком повороте. На другой — Арлекино раскачивался на огромной елочной игрушке. На следующей — Оле-Лукойе, зажимая в руке спринцовку с молоком, тихо-тихо входил в комнату, где засыпали в кроватках дети.
Мерседес перевела взгляд с детей на Яна и сжала его ладонь.
— Я должна сказать тебе кое-что очень важное. Это изменит твою жизнь. Возможно, очень сильно.
Она медлила, и по ее взволнованному лицу Ян не мог понять, хорошая эта новость или плохая.
— Я беременна, — вкрадчиво произнесла Мерседес.
— Ты же хотела этого, правда? — после паузы спросил Ян.
Мерседес заулыбалась, не мило и робко, как обычно, а во всю ширь, забыв о крупных передних зубах, которых она стеснялась.
— Я не знаю… Но так случилось, и я очень, очень счастлива! Это такая замечательная новость! — она приложила к улыбке сведенные, как в молитве, ладони.
— Тогда я тоже счастлив, — Ян крепко обнял ее. — Давай отметим это! Прямо здесь, в кафе с Оле-Лукойе. Но запомни, больше никакого алкоголя…
Он открыл перед Мерседес дверь кафе, но не сразу вошел следом. Это, действительно, была замечательная новость. И она, действительно, сильно изменит его жизнь.
* * *
— Ты скоро уже? — донесся ленивый голос Валеры.
 
Катя не ответила. Она ходила из угла в угол ванной комнаты, которая вдруг показалась крошечной. Лоб горел от волнения, пылали щеки. Это были самые длинные пять минут в ее жизни.
Она знала, что нельзя обращаться к Богу по пустякам. Особенно — по таким. Особенно — в Рождество, пусть и католическое. Но руки сами складывались в молитве.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Боженька, не дай… Пожалуйста, Боженька…
Наконец, минутная стрелка на ее наручных часах в очередной раз сдвинулась на деление, и Катя схватила с полки тонкую бумажную полоску. Всхлипнула. Шмыгнула носом. Машинально растерла по щеке слезу.
— Спасибо, Боженька… — прошептала она галогеновой лампочке.
Потом сползла по стене и обхватила руками колени.
Рядом на полу лежал тест на беременность. На нем была отчетливо видна одна красная полоса. Только одна.
Катя не была беременна.
Странное дело — ее так испугала вовсе не возможность беременности. Катя боялась, что отцом ее ребенка станет Валера. Она жила с ним сейчас, на данном этапе. Могла представить их совместное будущее через год. Даже через два. Но через пять лет… Через десять… Старичками на крылечке, как ее бабушка и дедушка… Не с ним, не с Валерой. Она с ужасом думала о том, что отцом ее ребенка мог стать мужчина, которого она не любила.
Катя открыла дверь ванной — и наткнулась на Валеру.
— Я уже собирался тебя спасать.
— Меня не надо спасать, — холодно ответила она.
И тогда, после вечеринки, ее тоже не надо было спасать. Она запуталась. Свернула не там, и теперь приходилось расхлебывать.
Катя села за стол, который сама и накрыла. Валера открыл бутылку «Шампанского», запустив пробкой в потолок. Катя вздрогнула, словно услышав настоящий выстрел, потом взяла наполненный бокал — и снова его поставила. От волнения ее подташнивало.
— Что с тобой, Катюша? — спросил Валера, запихивая в рот полоску ветчины. — Ты бледная.
Катя медленно подняла на него виноватый взгляд. Она понимала, что следующая фраза прозвучит слишком банально, недостойно мужчины, который столько для нее сделал. Но решение было принято, а волнение, которое последовало за ним, мешало сосредоточиться и придумать что-то более подходящее.
— Валера… — Катя набрала в легкие побольше воздуха. — Ты замечательный. Самый лучший… Но я люблю другого мужчину.
Валера перестал жевать, отложил вилку на край тарелки.
— Вот как… И кто он?
Сгорая от стыда, Катя не могла заставить себя посмотреть Валере в глаза.
— Ты не знаешь его.
— Ты изменяла мне с ним? — от леденящего спокойствия его голоса Кате стало не по себе. — Это важный вопрос, Катюша. Возможно, мне нужно провериться.
Ну, почему мужчина не может оставаться джентльменом до конца?..
— Нет, не изменяла, — потухшим голосом ответила она.
— Ты жила со мной, спала со мной, но любила другого мужчину? — похоже, это и в самом деле не укладывалось у него в голове.
— Я думала, это пройдет, — она, наконец, подняла голову.
Ответный взгляд Валеры был красноречивым. Катя догадалась, каким словом он назвал ее в мыслях. Щеки снова зардели, но глаза она не опустила.
— Ладно, Катюша. Давай, выпьем. За тебя. За меня. За Рождество.
Чокнулись. Катя — только протянула бокал. Валера — сильно, со звоном, пролив напиток в салат «Оливье». Она пригубила. Он выпил залпом.
— Слушай, Катюша… — Валера, как ни в чем не бывало, принялся нарезать буженину. — Ну, скажи, чего вам, бабам, не хватает? Шикарная квартира. Хорошая должность. Машину подарил. Домработницу отплачиваю. Ты же, как у Бога за пазухой! Ну, что еще тебе нужно?! — Валера со звоном опустил на блюде нож с вилкой, так и не дорезав последний кусок.
 
— Он, — тихо ответила Катя. Валера злился, не понимал, но по тону его голоса было слышно: он смирился, принял. — Можно, сегодня я здесь переночую?