Ребята и зверята
Ольга Перовская
Ребята и зверята
Светлой памяти дорогих моих родителей эти воспоминания детства посвящаю.
Дианка и Томчик
В Средней Азии между двумя большими реками есть плодородная, цветущая местность. По-казахски она называется Джеты-Су, а по-русски — семь рек: Семиречье.
В Семиречье много гор, лесов, зелёных долин и фруктовых садов. Один город особенно славится своими большими яблоневыми садами. Зовут этот город Алма-Ата, что значит «Отец яблок».
Сейчас этот «Отец яблок» знаменит не одними только яблоками и садами. Он сейчас — столица богатой Казахской республики, культурный и промышленный центр. Железнодорожной магистралью — Турксибом — он соединяется с важнейшими промышленными городами всего Советского Союза. Поезда-экспрессы из самой Москвы регулярно прибывают к величественному зданию алма-атинского вокзала.
Многоэтажные дворцы академий, институтов, театров и кино сверкают на солнце, как снежные вершины гор. А горы в своей вечной, спокойной красоте высятся, как и прежде.
По широким асфальтированным улицам проходят трамваи, снуют бесконечные машины, грузовики, троллейбусы, и множество нарядных загорелых туристов направляются в специальных автобусах к живописным загородным паркам, в горные санатории и дома отдыха.
Вот каким стал в наши дни когда-то захолустный и тихий «Отец яблок» моего далёкого детства.
В то время, когда я была маленькой, Алма-Ата стоял за шестьсот вёрст от железной дороги. Народу в нём было мало, а если раз в год на улице появлялся автомобиль, то все бросали свои дела и бежали смотреть на него, как на чудо.
Домики тогда строились одноэтажные. В густых садах они были как грибы — сразу-то и не разглядишь.
Мы жили в Алма-Ате. У нас был маленький дом и большой сад. В саду росли… ну, и яблоки, конечно!.. Но главное — там вместе с нами вырастали наши любимцы: разные домашние и дикие животные.
Отец постоянно привозил нам с охоты живых зверят. Мы сами кормили их, смотрели за ними и воспитывали их.
У каждой были свои питомцы: у одной — юркий лисёнок, у другой — ослик, а у самой маленькой сестры — морская свинка.
— А тебе я привезу волчонка, — пообещал мне отец.
— Волчо-онка?.. Ну, это, пожалуй, чересчур. Его не очень-то приручишь. Привези-ка лучше кого-нибудь другого.
— В самом деле, не вздумай привезти волчонка! — всполошилась мама. — Искусает всех, исцарапает и убежит.
— Эх вы, трусихи! Волчонка маленького испугались. А жаль! Как раз волки замечательно приручаются.
И он рассказал нам про одного ручного волка.
Этот волк, как самая преданная собака, любил своего хозяина, ходил за ним по пятам, защищал его от врагов, сторожил его лошадь в поездках. У него был только один недостаток: он любил выпивать. Как только почует запах вина — ищет, ищет по всему дому, пока не найдёт бутылку. Тогда он начинал катать её лапой, разбивал и выпивал всё до капли.
— А когда напивался, — спросили мы, — он не буянил, как Тимка Фролов? Посуду не бил? Не дрался?
— Нет, таких вещей он никогда не делал. Он только заваливался куда-нибудь в уголок и спал.
— Ну, а потом что?
— А потом? Как проспится, опять был такой же умница и работяга, как всегда.
— Нет, а потом что с ним было?
— Потом? Потом хозяину волка надо было уехать. Ехать нужно было очень далеко — сначала в кибитке, потом в поезде. Кроме того, он не знал, как ещё он устроится на новом месте и захотят ли там принять его вместе с волком. Поэтому он не решился взять его с собой. Он подарил волка своим друзьям. Волк не захотел жить с ними. Тогда хозяин отвёл его в лес. Волк нашёл дорогу и ещё раньше хозяина вернулся домой. Наконец — ничего не оставалось делать — решили его отравить и насыпали ему в кашу яду. Волк съел; шатаясь, добрался до подстилки и вытянулся замертво. А хозяин, очень расстроенный, сел в почтовый тарантас и уехал… Через две почтовые станции смотрит — за тарантасом, высунув язык, поспешает бедняга волк. Порция яда оказалась слишком маленькой: волк благополучно выспался и, как только пришёл в себя, бросился за хозяином. Весь длинный путь, около тысячи вёрст до железной дороги, волк ехал в тарантасе. Потом путешествовал в поезде, на пароходе. Хозяин всюду выдавал его за свою собаку, а волк держал себя так хорошо, что все так и считали его собакой. У этого хозяина волк прожил до самой старости, и никогда они больше не расставались.
— Вот это хорошо, отлично! — сказали мы все в один голос. — Ну, расскажи ещё про волков.
— Да зачем я буду рассказывать? Вот привезу волчонка, будете сами его воспитывать, и тогда не я вам, а вы мне много интересного расскажете.
После этого не было дня, чтобы я не напоминала отцу:
— Ну, что же ты волчонка не привозишь? Обещал, так вези.
Однажды утром около моей кровати кто-то громко сказал:
— Вставай, привезли!
Я сразу поняла, кого это привезли, вскочила, накинула платье и побежала во двор.
— Беги в кузницу! — крикнул мне вдогонку отец.
В конце двора была заброшенная кузница. Там сваливали всякий ненужный хлам: поломанные сани, заржавленное железо, разбитую посуду.
Дверь кузницы была плотно закрыта и привалена тяжёлым камнем. Я потянула её к себе. Дверь подалась немного, и я бочком протиснулась внутрь. Там было темно. После яркого света я ничего не могла рассмотреть.
Вдруг под печкой, где кузнецы раздувают огонь, послышался шорох. В темноте зажглись четыре зелёных огонька. Я вздрогнула и попятилась. Я нисколько не побоялась бы обыкновенного волчонка, но… с четырьмя глазами…
— Да он не один! Их двое.
Волчата заворчали и, судя по шороху, полезли ещё дальше под печку.
Я знала, что лучший способ расположить к себе животное — это покормить его получше. Я побежала на кухню, налила в миску молока, покрошила туда хлеба и вернулась в кузницу. Приоткрыла дверь, чтобы было немножко посветлее, поставила миску на земляной пол, а сама спряталась в темноту.
Волчата долго боялись подойти к еде. Но она пахла очень заманчиво, а они были голодные.
И вот из-под печки выглянула одна серенькая мордочка. За ней — другая. Волчата выползли на свет, осмотрелись и осторожно подобрались к миске.
Тут уж они забыли всякий страх. Широко расставив лапы, они хватали куски, дрожали, захлёбывались, толкали друг дружку. Оттого, что им надо было сразу и проглатывать и рычать, они давились и кашляли прямо в миску, так что молоко в ней вздувалось пузырями.
Они были так заняты едой, что не заметили, как я подошла ближе.
Продолжая ссориться, они, как самые обыкновенные голопузые щенки, оттирали друг друга плечами. Как и у щенков, у них были большие животы и лапы, только хвостики были потоньше и поголее, а уши торчали вверх.
Еда кончилась, но волчата не собирались расставаться с миской. Один забрался в неё с ногами и старательно вылизывал последние крошки. Другой поднял голову, вздрогнул и пристально уставился мне в лицо. Я видела, что волчонок растерялся, улыбнулась и, чтобы он не боялся, хотела его погладить.
Щёлк!
Я едва успела отдёрнуть руку. Волчонок тоже отскочил в сторону.
Вот злючка несчастная! От горшка два вершка, а тоже ещё, не даётся погладить. Чуть палец не откусил. А за что, спрашивается: за молоко и хлеб? Ладно же!
Я не стала больше набиваться им в дружбу. Но, по правде, мне было обидно.
Во дворе меня окружили ребята:
— Ну, что волки, какие они?
— Отличные волки, — ответила я без запинки, — сразу же стали ко мне привыкать. Уже слушаются меня. Вот только надо придумать им имена.
Мы расселись на брёвнах тут же, возле кузницы, и стали придумывать. Отец сказал, что волчата — самка и самец, и мы назвали их Диана и Том.
В полдень я снова принесла им еду и позвала, зачмокав губами: «Путь, путь, путь, путь…»