Дочери дракона

Из-за бараков донеслись мужские голоса и смех. Потом голоса стали громче, и появилась группа мужчин. В центре двора ветерок поднял вихрь пыли. Я вспомнила солдата на мотоцикле и хвост пыльной змеи два дня назад. Впереди группы шел высокий офицер, на полголовы выше остальных. Мне уже доводилось видеть японских старших офицеров, но никого похожего я раньше не встречала. У него были широкие квадратные плечи, гладкая кожа и твердый подбородок, какой бывает у важных людей. Мне стало страшно от одного его вида.
— Смирно! — рявкнул лейтенант Танака. Они с рядовым Исидой вытянулись по стойке смирно. Японки продолжали сидеть.
Плечистый офицер подошел к лейтенанту Танаке.
— Я вижу, у нас новые девушки, лейтенант, — сказал он.
— Так точно, полковник, — отрапортовал лейтенант Танака с легким поклоном. — Одна вела себя непочтительно, и ее пришлось наказать. Она в медпункте. Доктор докладывает, что остальные еще девственницы, кроме вон той в конце. — Он указал на Сон Хи.
— Ну-ка, посмотрим, — произнес полковник. Сцепив руки за спиной, он принялся медленно рассматривать каждую девушку. Мне казалось, что он ищет в нас какие-то изъяны и недочеты, и я боялась, что у меня он их как раз найдет и сделает со мной что-нибудь ужасное. Дойдя до меня, он остановился. Я низко склонила голову и уставилась на его ботинки. Они были начищены до блеска и туго зашнурованы. Колени у меня под юкатой тряслись.
— Эта молоденькая, — сказал полковник. — Здоровая?
— Да, полковник. Самая младшая. Зовут Намико Ивата.
Полковник приподнял мне пальцем подбородок и внимательно изучил мое лицо. Теперь у меня тряслись не только колени, но и все ноги. Двор вокруг поплыл, и мне показалось, что сейчас я потеряю сознание. Ветер поднял во дворе еще один змеиный хвост пыли.
— У тебя красивое лицо, Намико Ивата, — сказал офицер, уставившись на меня. — Красивое и изящное, как у аристократки. — Он отпустил мой подбородок и повернулся к лейтенанту Танаке: — Я беру вот эту.
  
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
 
Август 2008 года. Сеул, Южная Корея
— Он меня изнасиловал, — говорит моя биологическая бабушка. Она сидит напротив, и ее тяжелый взгляд словно пронзает меня. Я хочу отвернуться, но не смею. — Меня отвели в его комнаты, и он меня изнасиловал. Мне было четырнадцать лет. Я не знала, что такое секс. У меня и месячные-то начались только за пять месяцев до этого. Пять месяцев! Откуда мне было знать? Откуда?
— Ниоткуда, — говорю я. В ее маленькой квартирке жарко и душно. Мне очень хочется обмахнуться, но я не шевелюсь. Только не сейчас. Не в тот момент, когда миссис Хон вспоминает то кошмарное изнасилование. Прекрасный желтый ханбок не прячет ее стыда. Стыд виден у нее на лице, он прячется в глубине ее глаз.
— Он был со мной очень жесток, — продолжает она. — Прости, что рассказываю тебе все это, но ты должна знать. Сначала он велел мне раздеться перед ним и наблюдал, как я это делаю. Я хотела отказаться, но вспомнила, как избили Чжин Сук. Я была страшно напугана и сделала, как он велел. Я стояла перед ним голая и беспомощная, как младенец. Я вся тряслась от страха. Потом он велел мне раздеть его. Начать нужно было с ботинок, с этих его начищенных ботинок, которые он так туго зашнуровал. Я должна была расстегнуть ему рубашку, потом брюки. Он заставил меня опуститься на колени и снять с него нижнее белье. Стоя надо мной голым, он велел мне на него посмотреть. Он думал, что меня впечатлит это зрелище. Я никогда раньше не видела голого мужчину, разве что иногда пыталась представить, какие они. Мне отчаянно хотелось сбежать домой, в холмы за нашей фермой, где мы с Су Хи резвились когда-то среди тополей.
Она сцепляет руки и кладет их на стол. При этом бабушка не сводит с меня глаз, и мне почти кажется, что это меня она обвиняет в своем изнасиловании.
— Потом он начал меня трогать. Он потрогал меня везде. Провел руками по волосам, по лицу, по шее, по груди, животу, ногам, половым органам. Потом повалил и вошел в меня. Проткнул так, что потекла кровь. Он снова и снова толкался в глубь меня, и с каждым толчком было все больнее. Я не могу даже описать, как это было мучительно, — хуже, чем просто боль, тут еще добавлялись и ужас, и унижение, и стыд. Мне хотелось умереть. Я пыталась сопротивляться, но только насмешила его. Он был сильный мужчина, а я девчонка. И он был японский полковник.
 
Она сжимает пальцы с такой силой, что я боюсь, как бы она их не сломала. Боль не сходит с ее лица. Миссис Хон продолжает:
— Но особенная жестокость заключалась в том, что полковник, насилуя меня, заставлял смотреть на него. Когда я закрыла глаза, он велел мне их открыть. «Смотри на меня, девочка, — требовал он. — Держи глаза открытыми и смотри на меня!» Вот я и смотрела, пока он меня насиловал. Ты можешь представить себе, насколько это было унизительно? Можешь?
— Нет, мэм, — отвечаю я, — не могу.
— Презервативом он не пользовался, — говорит она. — Да и зачем: я была девственницей, он первый меня насиловал. Так что когда он кончил, я почувствовала, как его слизь, словно скопище червяков, пробралась в каждую клеточку моего тела. Я почувствовала, как она меня отравляет, как внутри у меня все гниет. И поняла, что он навсегда останется во мне. Навсегда. Знаешь, что хуже всего?
— Не знаю, — говорю я. — Извините.
— Хуже всего, что я чувствовала, будто сама виновата. Я была такая гордая, упрямая и уверенная в себе. Но когда полковник изнасиловал меня, я потеряла все. Я постоянно думала про бабушку с дедом, про папу с мамой и сестру. Винила себя за отсутствие внутренней дисциплины — мама же говорила, что она мне понадобится. Меня буквально затопил стыд, но я же ничего дурного не сделала, совсем ничего. Нелогично, правда?
— Да, — отвечаю я, — нелогично.
Она кладет ладони лодочками на низкий столик и смотрит на лиловый цветок в стеклянной чаше. Глаза у нее полны слез.
— А знаешь, что я сделала, когда все закончилось, когда он сделал, что хотел, и велел мне уходить?
— Нет, мэм.
— Я поклонилась и поблагодарила его, — говорит она шепотом и покачивает головой. — Не знаю, почему я так поступила. Мне хотелось плюнуть в него, завопить, сказать, как я ненавижу его и всех японцев. Но нужно было вести себя правильно, как велела мама. Так что я его поблагодарила. Кажется, ему это понравилось.
После мы долго сидим и молчим. Воздух в ее квартире неподвижен. Моя биологическая бабушка сначала выглядела такой гордой, но теперь у нее униженный вид. Она сгорбилась и смотрит себе под ноги, будто ее принудили признаться в совершении ужасного преступления. Я не знаю, что сказать. Я никогда еще не встречала жертву изнасилования, и со мной ничего даже отдаленно похожего не случалось. Бывает, конечно, что я нервничаю, когда ночью иду одна по улице или когда натыкаюсь на какого-нибудь сомнительного типа в коридоре. Но тут-то совсем другое дело. Мне и в голову не приходило, насколько разрушающее воздействие оказывает изнасилование, — а теперь я это понимаю, глядя на свою бабушку.
Постепенно боль у нее на лице сглаживается, и бабушка выпрямляется.
— Не хочешь ли поричха, Чжа Ён? — спрашивает она.
— Поричха? Вы про него упоминали, но я не знаю, что это такое.
Она хмурится.
— Американцы считают, будто корейцы пьют такой же чай, что и китайцы и японцы. Но люди вроде меня, которые чтят корейские традиции, часто предпочитают поричха. Это чай из обжаренного ячменя. Обязательно попробуй.
— Конечно, — отвечаю я, — спасибо.
Она ставит на плиту чайник и бросает в него горстку чего-то похожего на черный чай. Потом достает из шкафчика две чашки и несет их к столу. В ханбоке она движется очень грациозно.
— Я люблю крепкий поричха, — говорит она. — В детстве мне такой не нравился, а теперь вот полюбила. Молодежь перенимает американскую моду и пьет кофе, но мне кофе не нравится. Это не по-корейски, а я, наверное, все-таки традиционалистка. Мне кажется, Корее нужно держаться собственных корней, согласна?