Ванька 8 (СИ)
Перед окопами, что окружали лагерь, мой обоз и двигавшиеся за ним ротные колонны были встречены вооруженными фельтенцами и аннамитами. Последние весело скалились, наши же земляки себе под ноги смотрели. Правда, не все. Только нижние чины. Подпрапорщики, фельдфебели и младшие офицеры в отечественной военной форме выглядели весьма довольными.
Чему, радуются-то? Своих же, вон сколько в Ля-Куртине положили…
— Сдать оружие!
Ага, это так с нами здороваются…
— У меня в телегах раненые. Оружия нет.
Не поверили. Начали в телегах шариться.
Я чуть себе под ноги не плюнул.
Мля… Во как…
Впрочем, обыскивали лазаретные телеги, как мне показалось, только для вида. Не весь ещё стыд фельтенцы потеряли. Нижние чины из-под своих стальных касок глаза лишний раз не показывали.
— Проезжайте. Вас там встретят. — указал мне направление движения незнакомый капитан. — Не заблудитесь. Всё прямо по дороге никуда не сворачивая.
Я кивнул вознице с передней телеги.
— Трогайся.
Лазаретные телеги поехали дальше, а фельтенцы за ротные колонны принялись. Солдатам выворачивали карманы, вываливали на землю содержимое вещевых мешков.
Мне торопиться было некуда — не к тёще на блины спешу. Я отошел на обочину и закурил.
Мимо меня скрипел колёсами санитарный транспорт.
Одна повозка, вторая, третья… Десятая…
Дальше уже я не стал считать.
Докурил одну сигарету, принялся за вторую.
За лазаретным обозом двигалась минометная команда. Позади её на лошади ехал капитан Савицкий. Он, один из немногих офицеров, что своих подчиненных в Ля-Куртине не оставил.
Тот же капитан, что разрешил моим телегам дальнейшее движение, предложил ему сдать оружие.
Савицкий, не говоря ни слова, спрыгнул с лошади, вынул свою шашку из ножен и переломил её через колено. Отбросив на обочину обломки, Савицкий начал ожесточенно сдирать со своих плеч погоны. Вскоре и они полетели вслед за обломками шашки.
Оттолкнув подбежавшего к нему фельдфебеля, Савицкий уже пешком побрёл по дороге. При этом он что-то бормотал себе под нос. Что, я с обочины не расслышал.
Фельтенцы молча смотрели вслед удалявшемуся капитану.
Я бросил недокуренную сигарету и пошел за ним.
Позже мне стало известно, что фельтенцы объявили Савицкого психически больным. Так это, не так — кто знает? Сам я с командиром минометной команды после выхода из Ля-Куртина не общался.
Уже ближе к вечеру всех нас, вышедших из мятежного лагеря, остановили на дороге посреди какого-то большого поля. Выдали по два куска хлеба и одну банку рыбных консервов на троих.
Да, после такого ужина песни петь не будешь.
Велено было, там, где стоишь, располагаться на ночлег. Расходиться в стороны воспрещалось — предупредили, что везде посты с пулеметами.
— Утором будем решать вашу судьбу, — объявил, опять какой-то незнакомый мне полковник.
Откуда здесь столько новых офицеров появилось? Специально, наверное, по нашу душу их из России прислали…
Глава 39
Глава 39 Выйти из строя!
Утром, ещё не выспавшихся и голодных, нас стали делить по «категориям».
Про эти «категории» мне как-то что-то Малиновский говорил, но я тогда был очень занят с ранеными и данная информация у меня в одно ухо влетела, а в другое вылетела.
Сейчас-то я про них хорошо знаю. В то утро, если честно, я про «категории» и не вспомнил. Это теперь, задним числом, я могу сказать, что нас на них делили. От того, в какую ля-куртинец попадал, вся его дальнейшая судьба зависела. Кого-то ждал суровый военно-полевой суд и расстрел, а кого-то — лопата в руки и копка траншей под огнём противника… Тоже не сахарно, но хоть какой-то шанс выжить. Не простили власти солдатам бунта, отсыпали наказаний по полной программе.
К месту нашей ночевки явился опять какой-то незнакомый мне полковник с большой группой младших офицеров. Сколько же их Керенский сюда прислал? Как воевать — офицеров нехватка, а тут — понаехало их… За казенные денежки во Францию. Туристы…
Сначала начали выкрикивать фамилии и имена членов отрядного и полковых комитетов.
Те, гордо подняв головы, выходили из сгрудившейся солдатской массы. Теперь уже никто деления на роты не соблюдал, все нижние чины смешались на дороге и её обочинах.
— Прощайте, товарищи! — кто-то из комитетчиков махал остающимся рукой, а кто-то и молча шагал в сторону вызывавших.
Делегатов от рот и команд в главный и полковые комитеты оказалось не мало. Семьдесят два человека. Первоначально было ещё больше, но часть погибла под обстрелами.
«Первую категорию» под усиленным конвоем аннамитов куда-то повели, но тут полковник замахал руками.
Оказалось, отобрали не всех. Забыли в спешке о председателях ротных солдатских комитетов.
Ещё полчаса и руководители ротных комитетов присоединились к группе ля-куртинцев, окруженных колониальными солдатами.
Полковник наскоро перекурил и продолжил громко зачитывать фамилии из списка, который держал в руках.
На открытом месте, где мы сейчас находились, сейчас было ветрено, и не один из ля-куртинцев мечтал о том, чтобы у полковника листы бумаги из рук вырвало и унесло куда-то далеко-далеко…
Все, кто — знал, кто — догадывался, что вызываемые будут наказаны больше, чем остающиеся. Не просто так, по всему видно, их из общей массы отделяют.
Вызывали теперь членов ротных комитетов и солдат, что активно против войны на собраниях выступали.
— Воробьев!
В нормальных условиях произнесение твоей фамилии звучит сладкой музыкой. Особенно — когда награждают или чем-то поощряют.
Тут же я напрягся.
Меня вызывают? Солдата-однофамильца? Мало ли в бригаде Воробьевых…
— Воробьев… — повторил полковник. — Иван Иванович.
Меня… Тут ошибки быть не может. Полковник нижнего чина с отчеством именовать не будет.
— Иван Иванович…
Полковник начал нетерпеливо водить глазами по солдатским рядам.
Я стоял у телег с ранеными.
— Здесь! — я поднял руку.
— Выйти сюда! — полковник повысил голос.
— Доктора-то нашего за что?
— Эй, вы чего?
— Куда врача-то?
Несколько недовольных голосов раздалось в солдатской массе.
Ранее вызывали солдат, редко — унтер-офицеров, а тут — доктора.
— Его и в комитете не было!
— Он нашего брата лечил…
— Не выходи!
У меня даже в груди защемило. Во как…
— Воробьев Иван Иванович, старший врач полка… — дочитал до конца строчку в своей бумажке полковник.
Кто ближе к нему стоял, мог заметить недоумение, на миг промелькнувшее на его лице.
— Выйдите… — уже сменил тон и манеру обращения полковник.
— Э! А, раненых-то, кто лечить будет?
— Доктор, не ходи!
Это и подобное понеслось над головами ля-куртинцев.
Полковник заозирался по сторонам, на одного офицера из своего сопровождения посмотрел, на другого…
Понятно, не сам он этот список писал, что сейчас озвучивал.
Секунда, и полковник, сделав серьезное лицо, ещё раз произнёс мои имя, фамилию и отчество.
Глава 40
Глава 40 Суд
«Вторую категорию», куда я попал, везут в Бордо.
Зачем? Почему? Одному Богу известно…
Ну, там я ещё не был.
В товарном вагоне, где я сейчас, ля-куртинцев — как сельдей в бочке. Ещё и двенадцать французских солдат-конвойных.
Все мы тут в тесноте и обиде.
Как в других вагонах? Наверное, не лучше.
Многие из моих попутчиков болеют. Сказались почти полное отсутствие продуктов питания в лагере в последние дни, бессонные ночи во время артиллерийских обстрелов, недостаток воды… Да, без воды было особенно плохо — ни попить, ни соблюсти элементарную личную гигиену.
Из еды в дорогу нам ничего не дали. Хорошо, французы-конвойные делятся с нами сейчас своими пайками, но это такой мизер…