Месть за моего врага (ЛП)

— Маша, — прошептал он, покачав головой. — Даже ты знаешь, что это ложь.
Его пальцы легли на шрам, где когда-то билось её сердце.
— Каждая частичка твоего тела и души помнит, каково это — любить меня, правда? С сердцем или без него. Я знаю, потому что сам это чувствую, — мягко продолжил он. — Иногда я просыпаюсь и понимаю, что создан для того, чтобы просыпаться рядом с тобой. Иногда я чувствую аромат твоих духов в дуновении ветерка и удивляюсь, как это возможно, что я до сих пор так хорошо знаю твой запах. Иногда я просыпаюсь с ощущением твоего вкуса на губах, — сказал он, протягивая к ней руки, — и я знаю, Маша, единственная причина, по которой ты отдала мне своё сердце, заключалась в том, что оно никогда не будет принадлежать никому другому. И мы оба никогда не смогли бы об этом забыть.
Он замолчал, заметив, что ее дыхание стало прерывистым от его прикосновения.
— Ты отдала мне своё сердце, Марья Антонова, — прошептал он, — и я сохраню его до конца своей жизни. — Дмитрий взял её за руку, аккуратно положив её ладонь себе на грудь, словно давая обет. — Я буду беречь его, — поклялся он, — а в обмен ты будешь владеть моим, навсегда. До тех пор, пока кто-нибудь не вырежет его из моей чёртовой груди.
Она ничего не сказала, только смотрела на него снизу вверх. Рассматривая его, а он, в свою очередь, рассматривал ее.
— Твои волосы снова отросли, — пробормотал он. — Почти как тогда, когда ты любила меня.
Лишь теперь Марья шевельнулась. Она выдохнула, убрала его руки и отвернулась.
— Дима, — произнесла она, не глядя на него, — я никогда не переставала любить тебя.
Он придвинулся ближе, его рука мягко легла ей на талию. Она не оттолкнула его. Он притянул её ближе, прижимая ее бедра к своим.
— И? — спросил он, и она повернулась к нему, подняв взгляд.
— Я никогда не перестану, — сказала она.
Это не было тихим признанием. Не было нежным шёпотом в темноте. Это была истина — прямая, обнажённая. И Марья не выглядела уязвимой, произнося её. Напротив, она носила свою любовь как щит, как броню. И это разрывало его. За то, что она значила для него. За то, чем они могли бы быть.
Она выбрала это платье, выбрала это место, выбрала прийти сюда, к нему, зная, что он коснётся её, что они проведут часть этой ночи вместе. Она не боялась. Она не боялась его, не боялась своей любви, не боялась ничего.
И поэтому он её поцеловал.
Его губы прижались к её, чтобы показать, что он был силён ради неё, потому что мог быть слабым. Потому что она хотела, чтобы он любил её. И он будет любить ее, без страха, до конца своих дней. До тех пор, пока его сердце будет биться рядом с ее сердцем.
На этот раз он не лежал полумертвый в своей постели. Он притянул её ближе и перевернул под себя, его руки обвили её запястья, а её тёмные локоны рассыпались по его простыням.
— Правда ли, что Стас мёртв? — спросил он.
Марья кивнула, не отводя взгляда от его лица.
Он обдумывал, как лучше задать следующий вопрос.
— Ты всё ещё… — начал он, но она перебила его.
— Я любила его, — сказала Марья без эмоций. Дмитрий вздрогнул. — Я не буду притворяться, что это не так. Но я любила его, потому что эта любовь сделала меня сильнее, а не слабее.
— А наша любовь? — спросил Дмитрий, его дыхание участилось. — Что с нашей любовью?
Она смотрела на него, словно изучала каждый изгиб его лица.
— Я сожгу весь мир ради нашей любви, Дима, — ответила она. — Так что, может быть, я помогу тебе. А может, и нет. Не говори мне, что ты задумал, — предупредила она. — И позволь мне сохранить свои секреты. Дай мне ничто. Откажи мне во всём.
— Во всем? — эхом повторил он, освободив одну руку, чтобы скользнуть под её платье. Она едва улыбнулась.
— Это ничто, — сказала она, хотя подняла ногу, обвивая его бедро. — Не так ли?
Он провёл рукой по её волосам, наматывая пряди на пальцы, пока она не зашипела сквозь зубы.
— Маша, — предостерёг он. — Мы никогда не были «ничем».
— Может, и нет, — согласилась она, поднимая бёдра навстречу ему. — Но это самое меньшее из того, чем мы были, верно?
  
Верно.
Он снова потянул за волосы, обнажая ее шею, и провёл губами по коже. Она издала низкий, хриплый вздох, а затем резко толкнула его на спину, прижав его плечи к матрасу.
— Мне не нравится быть так близко к тебе, — сказала она, проводя ногтем по его горлу. Её рука остановилась чуть выше флакона на шнурке, который он носил у себя на шее. — Я чувствую, как оно бьётся. Словно фантомная конечность.
— Ты хочешь его вернуть? — спросил он, его голос был едва слышен, пока её руки скользили под его рубашку.
— Нет, — ответила она, опускаясь ниже и проводя губами по его челюсти, шее, груди. — Ты обещал, что ничего с ним не случится, Дима. Теперь ты его хранитель.
Он закрыл глаза, дрожа, когда она расстегнула его ремень.
— Что ещё ты можешь чувствовать, Маша? — спросил он, открыв глаза. Она смотрела на него сверху вниз, жестокая, торжествующая и безжалостно прекрасная. Она была всем, что он когда-либо любил. Его солнцем, луной и звёздами.
Она была воплощением его фантазии, и она выбрала его.
— Давай узнаем, Дима, хорошо? — Марья поманила его за собой, а затем просунула руки под ткань, и ее сердце бешено забилось во флаконе у него на груди, заставляя его содрогнуться.
IV. 15
(Старые души, старые солдаты)
Иван медленно потягивал свой напиток, размышляя о слишком многих вещах одновременно.
Марья и Дмитрий.
Саша и Лев.
Ненависть и любовь, подумал он, на самом деле не так уж и отличаются. Ему было любопытно, знают ли это также Кощей и Баба Яга: что ненависть и любовь удивительно схожи. Обе — интуитивные, обе идут изнутри. Обе оставляют шрамы, напоминающие о боли. Ненависть не может родиться из равнодушия. Она рождается только на противоположной стороне той же монеты.
Иван проверил часы, покачав головой: Марья всё ещё не вернулась. «Один час», — сказала она, — «и ни минутой больше».
Он не задавал вопросов; главным образом потому, что не хотел знать ответы.
Накануне ему приснился сон. Он снова был на том месте у той реки, с поднятыми руками, глядя на Романа Фёдорова.
Так убьёшь меня тогда?
И ответ Саши: Он попросил меня не делать этого.
Какие запутанные сети мы плетём, с сожалением подумал Иван, покачивая головой.
И в свете вокруг него ему вдруг показалось, что тени кивнули в ответ.
IV. 16
(Это не шутка)
Марья Антонова вышла в ночь, всё ещё покрытая отпечатками пальцев Дмитрия Фёдорова. Она была окутана его прикосновениями с головы до ног. У него всегда были терпеливые руки. Это были руки, созданные для искусства. Его пальцы были неутомимыми, уверенными, точными. Он обладал руками художника, ремесленника. Его пальцы не знали усталости, они были уверены и постоянны. Он обладал руками мастера, художника. Они были словно лучи полуденного солнца — медленные, но решительные. Заставляя кожу гореть в каждой точке, к которой они прикасались.
Его губы, напротив, были неукротимыми. Это были губы странника, никогда не задерживающегося на одном месте. Язык паломника, ищущего священную землю. Каждый раз, когда его губы касались её, это было как возвращение домой — пусть на одно мгновение, на один вдох. Но домом тут же становилась гладкая линия её челюсти, изгиб шеи, впадина на её ключице. Его губы могли сделать дом из её талии, скрыться в изгибах её напряжённой спины. Он мог задержать свои пальцы на нежной кости её лодыжки, обхватывая её пятку с благоговением, и она думала: это тоже твой дом, как и мой.
Она вздрогнула от холода в ночи, плотнее закуталась в пальто и стала искать Ивана.
— Ты получила то, что нужно? — спросил Иван, подходя к ней на тротуаре.
Нет.
Да.
— Я получила то, за чем пришла, — ответила Марья, что было скорее правдой, чем полным ответом. Иван посмотрел на неё с приподнятой бровью, и она уточнила, немного грубо: