Месть за моего врага (ЛП)

Лев подумал об этом снова, когда заклинание нашло свою цель, и проклятие ударило его прямо в грудь. Секундой раньше или позже — и это был бы Роман, который принял бы удар в живот, не имея возможности увернуться. Но Лев обладал даром выбирать правильное время, и именно поэтому в тот момент он вспомнил, какую этот дар сослужил ему службу: привёл его к Саше, которая оказалась в том самом баре той ночью, среди всех возможных мест, и именно в тот час, среди всех возможных времён. А потом он услышал её голос, и это воспоминание ожило снова.
— Лев! — крикнула она, перепрыгивая через Ивана и отталкивая ошеломлённого Стаса. Она упала на колени рядом с Лёвом, схватив его за руку, пока проклятье жгло его лёгкие, сжимало горло, лишая голоса и дыхания. — Лев, ты идиот, останься со мной, — она приложила ладонь к его груди, стараясь облегчить его боль, проводя большим пальцем по его шее. — Останься со мной, я всё исправлю…
— Саша, — выдавил он, закашлявшись, чувствуя, как проклятье сжимает его сердце. — Саша, мне жаль, что я… мне жаль, что…
— Даже не смей умирать, Лев Фёдоров, — оборвала она его резким и властным голосом, как всегда. — Даже не смей! Ещё рано, Лев. Мы должны были успеть, — её дыхание стало рваным, и она прижалась лбом к его. — У нас должна была быть история, Лев. Ты обещал мне длинную историю, а теперь, чёрт возьми, ты должен мне. Ты не можешь умереть, пока я злюсь на тебя… пока я…
Она задохнулась, не в силах справиться с отчаянием.
— Ты не можешь умереть, пока я не скажу тебе, что… что я чувствую к тебе, Лев, чёрт тебя побери!
— Говорить безумные вещи — это моя работа, Саша, — напомнил он ей, с трудом вытесняя слова. Она ослабила его боль, но лишь частично, и только на время;, и он знал, что долго она так не продержится. Лев крепче сжал её руки, чтобы продолжить. — Например, — снова закашлялся, прерываясь, — что у нас могла бы быть ужасно скучная совместная жизнь…
— Не смей так говорить, — теперь она плакала, и слёзы текли по её щекам, капая на его лицо. — Лев, ты безмозглый идиот, не смей так говорить…
— …обыденная, понимаешь? И, вероятно, чудесная. — Он захрипел, задыхаясь, но не отпустил её, когда она попыталась отстраниться. — Не отпускай, — прошептал он. — Это… странно умиротворяет. Не отпускай меня, пожалуйста.
Где-то позади них кто-то звал её по имени, но Лев уже не слышал. Его слух постепенно угасал, и единственным, что он ещё мог уловить, был её голос — одинокая нить, протянувшаяся сквозь бешеный ритм его пульса, словно священный шёпот, раздающийся в ночи.
— Лев, — умоляла Саша, её рука скользила по его щеке. — Лев, пожалуйста…
Лев закрыл глаза, удерживая её руку у своих губ. Он запечатлел на кончиках её пальцев слабый поцелуй.
— Я найду тебя, Саша, — прошептал он. А потом почувствовал, как все вокруг поглощает пустота. Или, возможно, наоборот, пустота наполнила всё вокруг, словно он просто погружался в сон.
III. 18
(Не для тебя)
Стас смотрел на них сверху вниз — на Сашу Антонову и Льва Фёдорова, словно на воплощение проклятия, что свело их вместе, пока Иван пытался уговорить ее уйти.
— Саша, — уговаривал Иван тихим и настойчивым голосом. — Саша, ну же, пойдем со мной…
Она рыдала, уткнувшись в грудь Льва Фёдорова, и не хотела отпускать.
— Отстаньте от меня… отпустите…
Перед глазами Стаса всё поплыло, и вдруг женщина на земле перестала быть Сашей. Это была Марья — такой, какой он увидел её впервые. Когда Стас Максимов встретил юную Марью Антонову, она улыбалась, её плечи светились бронзовым загаром, что говорило о том, что солнце видело все части её тела; она не боялась его обжигающих лучей.
«Эта?» — Тоскливо подумал Стас, укоряя себя за то, что сердце беспечно выбрало именно её. — «Стас, ты дурак. Эта — не для тебя.»
(Она горит для Дмитрия Фёдорова, шептали слухи, и это только больше манило его к ней. Молодой Дима — такой умный мальчишка. У неё уже есть его сердце, а, возможно, и его тело. Она никогда не загорится для тебя.)
  
Эта — не для тебя…
— Отпусти его, Саша, — пробормотал Стас, словно напоминая себе, что это не его жена, не Дмитрий Фёдоров и не его Маша. Это кто-то другой. Его жена любила его, он любил её… а теперь её больше нет. — Саша, отпусти его…
Но чем дольше он смотрел на неё, тем больше его взгляд застилали тени воспоминаний.
Когда Стас снова увидел Марью Антонову, она была похожа на погашенную свечу, — лишь тенью той, кем она когда-то была. Прошло всего несколько месяцев, но она уже казалась едва узнаваемой. Её тёмные волосы, прежде ниспадавшие до талии, теперь были коротко подстрижены, их кончики аккуратно ложились вдоль ключиц. Когда он встретил её впервые, она была в лёгком платье, одна лямка которого соскользнула с плеча, но в тот день она стояла перед ним в строгом сером костюме, высоких каблуках и безупречно сидящем пиджаке. Несколько месяцев назад она была влюблённой девушкой. А теперь перед ним стояла женщина.
Стас подошёл к ней, словно во сне.
— Вам что-то нужно? — спросил он. Они с отцом были ведьмаками из окружной гильдии, занимались банальными делами. Он, должно быть, показался ей угрюмым и скучным. Серым, тёмноволосым и скучным, по сравнению с Дмитрием Фёдоровым. Он предложил ей помощь и почувствовал, что нетерпение в его голосе может её оттолкнуть. Ее темные глаза встретились с его, ресницы мягко коснулись бледных щек, пока она размышляла над его словами.
— Я похожа на того, кому что-то нужно? — ответила она вопросом.
Стас хотел бы сказать, что в тот момент он не влюбился в неё, что он не ощутил безумного желания держать её, прижимать к себе и всю ночь шептать ей о своей преданности. Ему хотелось бы не желать узнавать её мысли, понять каждую крошечную историю родинок под её глазами, уловить каждую степень заинтересованности в ее голосе. Как бы она выглядела, если бы он её рассмешил? Как бы она дышала, если бы он скользнул рукой ей между ног и прошептал: "Не сейчас, не сейчас, я так сильно хочу, чтобы это продолжалось"?
(«Эта девушка не для тебя», но, пожалуйста, умоляю, могу я позаимствовать ее у кого-то другого? Могу я быть рядом, пока не изменится её судьба или моя? Могу я поклоняться ей до последнего вздоха, отдать всего себя — к лучшему ли это, к худшему, или даже к самому непоправимому?)
— Стас Максимов, — сказала она, будто они были одни, будто не было свидетелей тому, как его самообладание падало к ее ногам. — Не будет ли самонадеянным с моей стороны поинтересоваться, есть ли у тебя ко мне вопрос?
И он пригласил её на ужин. Она согласилась. Спустя несколько недель он признался ей в любви — у него просто не было другого выхода. Он заметил её удивление; без сомнения, эти слова звучали в её адрес и раньше. Если бы Стас был Дмитрием Фёдоровым и мог позволить себе услышать ответ, он говорил бы это каждый час. Женщина, как Марья Антонова, пробуждала лихорадочное благоговение, подобное болезни. Стас говорил с Дмитрием один или два раза, но всё же чувствовал и родство, и ненависть, которую не мог подавить.
— Я понимаю, — сказал он, признаваясь, — что ты, возможно, пока не можешь ответить мне тем же.
Она провела пальцами по его волосам и взглянула на него так, будто впервые видела.
— Ты хороший человек, Стас, — прошептала она. — Добрый. Заботливый.
Он вздрогнул, ожидая неизбежное «но».
— Если у тебя всё ещё есть чувства к Дмитрию Фёдорову…
— Я обещаю, что больше никогда его не увижу, — перебила она, отмахнувшись. — Потому что если снова увижу, то, возможно, вообще не вернусь к тебе. — Пауза, и затем: — Понимая это, Стас Максимов, сможешь ли ты всё равно меня любить?
Она не для тебя.
Тем не менее, он склонил к ней голову.
— Я никогда не сделаю тебя несчастной, Марья Антонова, — прошептал Стас. — Никогда не возьму твоё и ничего не потребую. Если ты станешь моей, я буду заботиться о тебе каждый день, чтобы не потерять тебя. Я подарю тебе свою привязанность, если она важна, свою верность, если она необходима, и свободу, если ты её потребуешь. У тебя всегда будет моя любовь, Марья Антонова, — поклялся он, — независимо от того, захочешь ты её принять или нет.