Месть за моего врага (ЛП)

— Нет. Ты выбрала свою сторону, — напомнил ей Дмитрий, поглаживая её волосы. Марья распахнула глаза, встретившись с его взглядом. — Ты выбрала. Ты не дала мне права выбора, разве не так?
Она моргнула.
— Что?
— Ты вышла замуж за Стаса, — его голос был полон боли. — Ты отгородилась от меня. Ты отдала свою жизнь другому.
— Потому что я знаю, что ты, превыше всего, сын своего отца, — начала она, но Дмитрий перебил её.
— Нет. Нет, Маша, я сам по себе. — Его ладонь легко обхватила её затылок, кончики пальцев коснулись шеи. — Почему ты не позволила мне выбрать тебя? — хрипло спросил он. — Я бы пошёл за тобой, Маша, если бы ты попросила. Тебе нужно было лишь попросить, и я бы выбрал тебя, вместо всего остального.
— Не надо, — предостерегла его Марья, с трудом сглатывая. — Дима, пожалуйста, не надо…
— Ты счастлива, Маша?
Вопрос застал её врасплох, заставив замолчать.
— Ты счастлива? И я не о Стасе, — продолжил он, и, несмотря на её отчаянное желание не чувствовать ничего, она не могла не вздрогнуть. — Я помню, какой ты была, когда была счастлива, Маша. Я помню жизнь в тебе, но я не вижу её сейчас. И не видел её и тогда, в последний раз, когда мы встретились, и ты разгневала этим свою мать. Так скажи мне: ты счастлива быть великой Марьей Антоновой? — пробормотал он, удерживая ее в пределах досягаемости своих пальцев. — Быть палачом Яги, её правой рукой… Маша, это то, о чём ты мечтала?
Она не смогла ответить. Сказать правду означало предать саму себя, свою жизнь, свою семью. Это означало бы признать больше, чем она могла позволить — ни ему, ни себе, ни кому-либо другому.
Марья не ответила, но её молчание было достаточно красноречивым.
— Я люблю тебя, — напомнил ей Дмитрий. Его рука мягко коснулась её щеки, а она смотрела на него, отчаянно желая, чтобы он замолчал, или, что еще менее вероятно, заставил ее уйти. — Я всегда буду любить тебя. До самой смерти. И если убьёшь меня именно ты, то знай наверняка: и это не отвернет меня от тебя. Я потрачу последний удар сердца на то, чтобы любить тебя, как всегда любил. Только тебя, Маша, — сказал он, и она в отчаянии склонилась, прислонившись лбом к его груди, которая всё ещё слабо поднималась и опускалась. — Только ты, навсегда, я обещаю.
— Остановись. — Она зарылась пальцами в его одежду. — Дима, не делай этого со мной…
— Мы могли бы сбежать, — прошептал он. — Мы могли бы оставить всё это позади. У твоей матери ещё шесть дочерей, Маша. Не слишком ли долго ты ей служила? И я тоже? Мы делаем это уже двенадцать лет, — продолжал он, выстукивая их потери кончиками пальцев по её позвоночнику. — За двенадцать лет без тебя я потерял себя. За двенадцать лет ты построила своей матери империю, — полусерьезно напомнил он, — и всё же, будет ли этого когда-нибудь достаточно?
— Мы никогда не сможем убежать, — возразила она. Она знала это наверняка. Никакая фантазия не могла сделать это правдой. — Не теперь, Дима. Уже слишком поздно…
— Это не обязательно должно быть так.
— Должно.
— Почему?
Ей хотелось убить его, поцеловать, любить, обвить руками его шею. Даже в детстве он всегда думал, что всё понимает. Он искренне верил, к её вечному разочарованию, что мир можно уместить в простые объяснения.
— Потому что должно. Потому что из-за того, что мы сделали, Дима. Из-за того, что я сделала…
— Тогда мы найдём способ всё исправить.
Он умолк, и, не находя других слов, она просто вцепилась в него в этой тишине.
— Если этот мир окажется не таким, каким ты его себе представляла, Маша, я не подведу тебя. Я не разочарую.
— Дима, не надо. Пожалуйста.
Марья Антонова, правая рука Бабы Яги, девочка, которая не плакала, и женщина, которая не умела просить, сейчас умоляла. И несмотря на ненависть к своей слабости, она почувствовала, как Дмитрий смягчился. Он поглаживал её волосы, позволяя ей найти утешение в повисшей между ними тишине. Она медленно опустилась на колени рядом с его кроватью, и он осторожно склонился к ней. Марья вздохнула, обхватив его за талию, и он укутал её своим теплом. Его сердце билось ровно, пульсируя бесполезными клятвами рядом с её ухом.
  
— Дима, — снова сказала она, и он прижал ее к себе еще сильнее. — Дима, клянусь… — она уткнулась лицом в его грудь, — эта любовь, что я чувствую к тебе, станет моей погибелью.
На мгновение он застыл, вероятно, сражаясь с самим собой, но затем сдался. Его пальцы мягко взяли её за подбородок, поднимая её лицо. Его взгляд был диким, в нем не было ничего, кроме неё, и она издала мучительный, отчаянный вздох, подчиняясь своей гибели и позволяя себе разрушиться, когда он прижался к её губам, удерживая в своих руках всё, что осталось от неё.
В тот же миг, когда он притянул её ближе, Марья почувствовала резкий толчок, а затем ослепляющую боль. На долю секунды ей показалось, что это — просто разлука с ним, что она так сильно любила Дмитрия Фёдорова, что это чувство теперь отзывается болью в ее позвоночнике, в бездне её сердца. Она вздрогнула, вскрикнув ему в губы от страдания, и он отпрянул — но его глаза уже изменились. Его пальцы крепко сжимали её, пока она медленно, слишком медленно осознавала, что боль была вовсе не от его поцелуя.
Совсем нет.
— Дима, — прошептала она, изо всех сил стараясь что-нибудь разглядеть, почувствовав, как её дыхание ускользает от неё.
— Маша! — закричал он, но его голос потонул в глухом реве у нее в ушах.
Она закрыла глаза, всё ещё видя его в своём сознании: его лицо, прижатое к полу, безмолвно умоляющее, а затем снова — c поднятым подбородком, освещенное солнечным светом, когда он шептал ей свои золотые обещания:
Маша, Маша, Маша…
II. 17
(Джентльменский поступок)
— Итак, — сказал Лев, поднимая два пакета с пивом. — Какое выбираешь?
Саша вздохнула, покачав головой.
— Это не совсем то, что я ожидала, когда ты предложил выпить, — сухо заметила она, на что он лишь улыбнулся.
— У меня только тридцать минут, согласно твоим правилам, и, уж прости, но я не собираюсь тратить их впустую среди толпы «Эриков». Итак, — повторил он, поигрывая банками, — ты выберешь дешевое пиво или еще дешевле?
Она невольно улыбнулась.
— Давай самое дешевое, какое у тебя есть.
— Договорились, — решительно ответил он, передавая ей банку и выводя на улицу. Они замедлили шаг, чтобы идти в одном ритме. — Холодно? — спросил он, подразумевая продолжение, а она, сделав выразительный глоток, покачала головой.
— Нет, — сказала она после глотка. — Вполне терпимо. Думаю, я выдержу ещё двадцать пять минут. А ты? — поддразнила она, ловя его взгляд. Он, ухмыльнувшись, слегка толкнул ее, и это вышло настолько неловко, что только добавило игривости.
— Ну что ж, — произнес он, пока они неспешно шагали по тротуару.
— Что ж, — согласилась она. Он жестом указал налево, и она кивнула, переходя улицу, а он остался позади, чтобы пройти с другой стороны, меняя сторону тротуара.
— Что ты делаешь? — спросила она, недоумевая, а он сделал глоток пива и пожал плечами.
— По словам моего отца, это называется «джентльменский поступок», — объяснил он и процитировал: — «В старину», — загремел голос Кощея у него в голове, — «мужчина шел со стороны улицы, чтобы грязь не заляпала дамскую юбку».
— На мне нет юбки, — напомнила Саша, указывая на свои джинсы. Лев снова пожал плечами.
— Пусть так, но рисковать не хочу. Драгоценный груз, — добавил он, подмигивая и сделал глоток, прежде чем поманить ее за собой.
Она вдруг на мгновение остановилась.
Развернулась к нему.
Нахмурилась.
— Черт возьми, Лев, — проворчала Саша, вздохнув, — ты такой благородный идиот.
— Я? — задумчиво протянул он. — Хм. Звучит правдоподобно, но…
Он не успел договорить, потому что Саша резко толкнула его к стене, прижав всем телом. Движение было настолько уверенным, что Лев невольно задумался, как долго она планировала это в своей голове.