Теория заговора (СИ)

Ну, а поскольку речь вдруг зашла о наркоте, то кто-то из них, менты или конторские начали внедряться в местные группировки. Если, конечно, к этому моменту они уже сформировались.
Доверия Сёмушкин у меня не вызвал, он немного не дотягивал, хотя в принципе работал с самоотдачей. Весёлкин тоже был очень и очень мутным типом и…
— Без моего ведома уезжать из Москвы нельзя, — кивнул Васёк. — Только по моему разрешению.
  
— А мне, как раз надо, — повернулся к нему я.
— Куда это? — нахмурился мой однополчанин.
— К матери в Питер. В Пушкин то есть.
— Когда? — недовольно уточнил он.
— Завтра хотел. Или сегодня даже.
— Сегодня точно нет. Да и завтра не выйдет, я думаю. Но спрошу у шефа.
— Сегодня у нас девятнадцатое? У мамы через три дня день рождения. Я обещал приехать. Будет очень странно, если не приеду.
Вообще-то не обещал, но он-то знать об этом не мог.
— Ладно. Спрошу и сообщу.
— Ты не спрашивай, просто поставь в известность и всё. Чего спрашивать-то?
Я вышел из машины и не прощаясь пошёл ко входу в общагу. Кругом виднелись следы недавней стройки, а вдали желтел прекрасный лес, где я гулял несметное количество раз.
Пропуска в общагу у меня естественно не было и пришлось ждать комендантшу, которая сначала не могла понять, почему я не в колхозе, а потом долго проверяла меня по спискам и никак не могла найти.
— Проходи, — наконец, смилостивилась она. — Временный пропуск я тебе выпишу, но не забудь в трёхдневный срок поменять прописку в паспорте на новый адрес. Иначе не впущу тебя больше, ясно?
— Ясно, Клавдия Ульриховна.
Она недовольно кивнула, а я пошёл к себе в комнату на тринадцатый этаж. Прошёл по длинному коридору и оказался возле своей двери. Меня охватило лёгкое волнение, как перед возвращением в родные места. Собственно, так и было.
Постучал. Никто не отозвался. Я постучал ещё раз. Мой сосед, отличник, талант и самородок Саша Литвинов должен был находиться в комнате и зубрить коллоидную, физическую или ещё какую-нибудь химию. Но его не было. Я постучал ещё раз и вдруг… и вдруг сообразил! Девятнадцатое сентября! Точно! Вот где он может находиться.
Я бросился к лестнице и, перескакивая через три ступеньки помчался наверх, на этаж выше. Какой? Какой номер комнаты? Я взлетел на следующий этаж и теперь стоял и озирался по сторонам. Туда! Я побежал по памяти в дальнее крыло и… Да! Восемьдесят седьмой! Конечно, восемьдесят седьмой!
Подбежал и что есть сил забарабанил в дверь. Там гомоннили, но сразу стихли, и я затарабанил сильней, ещё сильней. Со всей, прям-таки дури. Бам! Бам! Бам!
— По голове себе постучи!! — воскликнули из восемьдесят седьмого.
Дверь открылась и на пороге появился высокий и видный Артурчик Цесаревич. Хулиган и раздолбай.
— Ты чё долбишь⁈ — злобно воскликнул он. — Может, повторить хочешь?
— Повторить? — переспросил я.
— Да, — ухмыльнулся он. — Ты только скажи, это я мигом. Тумаков мне не жалко. А теперь…
Он не договорил. Я сделал шаг и, размахнувшись, обрушил кулак на его физиономию.
 14. Неуловимый 
Артурчик отлетел, завалившись на кровать и раскинув руки и ноги в стороны.
— Ты про какое такое повторение? — поинтересовался я. — Тебе, Царёк, привиделось что-то?
Когда его называли царьком он всегда бесился, до белого каления доходил. У него просто планка падала и тогда, сжав кулаки, он бросался на обидчика, не беря во внимание, слаб тот или силён. Я это знал и специально подлил масла в огонь.
— Глупый маленький Царёк.
Пока тот, как перевёрнутый жук, размахивал руками и ногами, я проверил расстановку сил. Ну конечно, это был тот самый день. На столе стояла почти допитая бутылка «Русской», три стакана, чёрный хлеб и пустая банка дефицитных шпрот. Мой сосед Сашка Литвинов самородок и золотая голова с третьего курса сидел тут же за столом, уронив голову на сложенные руки.
Пить ему было нельзя, но Царёк его в тот вечер напоил до полного беспамятства. Типа кто кого перепьёт. А почему? Потому что знал, про то, как на Саню действует алкоголь и хотел поглумиться.
Но не просто поглумиться, а на глазах у девушки, которая Сане очень и очень нравилась. Он за ней бегал, как тогда говорили. Девушка эта, вся из себя такая тургеневская, ранимая и нежная, сидела тут же. Она тоже была хорошо подшофе, помада размазана, а тушь, размытая слезами, прочертила на щеках чёрные линии.
— Лен, ты как? — спросил я, и она тихонько завыла.
Руками она судорожно стягивала края белой блузки, прикрывая маленькие грудки, упакованные в серо-розовый кружевной бюзик. Пуговицы на блузке были вырваны с корнем.
Царёк тем временем, вскочил, вытер рукавом кровушку, брызнувшую из носа, и бросился на меня.
— Нет ничего лучше, чем вид окровавленного врага, Царёк, — усмехнулся я и увернулся, пропуская Цесаревича мимо себя.
Он пролетел к двери, а я хорошенько хлопнул его по затылку. Он, разумеется, этого не ожидал и влетел лбом в деревянную дверь, произведя грохот, как от падения Тунгусского метеорита.
— Эх, Царёк-Царёк, — вздохнул я и, когда он развернулся и с гортанным рычанием снова бросился в мою сторону, пробил ему в солнышко.
Он задохнулся, выпучил глаза и согнулся в три погибели. Избиение людей никогда не приносило мне радости, но тут был такой случай, что других вариантов воздействия уже не имелось.
Сейчас я успел, слава Богу. А вот пятьдесят лет назад ничего не знал об этой алковечеринке в узком кругу. Поэтому отметелить Царька удалось лишь постфактум, когда исправить что-то было уже невозможно.
Славка бегал за Ленкой, а она дура малолетняя, крутила задом и заглядывалась на самцов с бушующим тестостероном, хотя отвечать на требования этих самых самцов в положительном ключе не собиралась. Она жила в мире розовых пони, пукающих сахарной ватой и грубое вторжение в свой организм чужой малознакомой, но крайне напористой плоти восприняла крайне болезненно.
Слегла, занемогла, а когда преследование насильника по закону упёрлось в отказ о возбуждении в результате сговора представителя власти с родственниками подозреваемого, отчислилась, уехала и никогда больше не появлялась на горизонте. Славик глубоко переживал произошедшее, винил себя и слетел впоследствии с катушек, оставив советскую науку без своей светлой головы.
— Лен, ты зачем сюда пришла? — спросил я, пока Царёк приходил в себя. — Ты что, вообще безмозглая? Не понимаешь, для чего тебя Цесаревич позвал?
— Он просил, чтобы я ему по теплотехнике помогла… — сквозь слёзы выдавила она.
— А ты не слышала, что он с такими дурёхами делает? Ни одна история до тебя не дошла про тех, кого он тут на этой вот коечке оприходовал, а они потом ничего сделать не могли?
— Я думала… — громче завыла она.
Думала она, видите ли.
— А водку зачем пила?
— Чтобы Славику помочь…
Тьфу!
Цесаревич, мать которого работала на овощебазе и имела блат во всех слоях советского общества, пошатываясь поднялся и непонимающе уставился на меня.
— Ты кто такой, вообще? — выдавил он.
— Илья Муромец, — ответил я.
— А чё тебе надо?
— Хочу наизнанку тебя вывернуть и хоботок заодно оборвать, чтоб ты не пихал его, куда не просят.
— Я чё тебе сделал? Я ж тебя вообще не знаю.
— А что ты там про тумаки нёс?
— Обознался, — чуть качнул он головой.
— Ну сейчас запомнишь, в другой раз уже не обознаешься. Ты вот сестре моей моральный урон нанёс и брату моему. Не врубаешься?
— Вот этим что ли? — пренебрежительно сморщился немного оклемавшийся Цесаревич.
Он брезгливо глянул на Славика да и на Лену тоже. Высокий, чернобровый баловень судьбы и любимец модных девиц.
  
— Ага, — подтвердил я. — Вот этих.
— Слушай, иди ты в жопу, Илья Муромец! — распушил он свой хвост. — Ты знаешь кто я такой? Я же могу тебя вообще сгноить. Нах ты нарываешься? У меня у предков в милиции всё схвачено и подмазано, там у тебя вообще шансов не будет. Нет, правда. Ну и чё, дал ты мне сейчас пи****ей, а потом-то что? Ты о будущем-то подумай. У тебя мозги есть или нет? Или чё, тебе девку надо? Вот эту именно? Так она же никакая вообще, левая, ноль полный, я её чисто ради хохмы решил оттянуть, чтоб вот этого придурка унасекомить.